Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы

Скачать ​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы



     Дома Хэтси обычно  носила  старенькое  коричневого  вельвета  платье  и
галоши на босу ногу. Из-под коротких юбок виднелись худые кривоватые ноги  -
словно бы  она  начала  ходить  чересчур  рано.  "Хэтси  славная,  проворная
девочка", - говорила мамаша Мюллер, а мамаша Мюллер была скупа  на  похвалу.
По субботам Хэтси основательно мылась. В чулане за кухней, где были  сложены
лишние ночные  горшки,  грязные  банки  и  кувшины,  стояла  большая  ванна.
Помывшись, она расплетала свои  золотистые  косы,  схватывала  кудель  волос
венком розовых матерчатых  роз,  надевала  голубое  крепдешиновое  платье  и
отправлялась в "Турнферайн" - потанцевать и выпить темно-коричневого пива со
своим женихом, который мог вполне сойти ей за брата - так похож он был на ее
братьев,  хотя,  вероятно,  никто,  кроме  меня,  этого  не  замечал,  а   я
промолчала, не рискуя прослыть безнадежно чужой. По воскресеньям же Мюллеры,
как следует вымывшись, облачались в крахмальные платья и  рубахи,  нагружали
повозки  корзинами  с  провиантом   и   всем   семейством   отправлялись   в
"Турнферайн". Когда они отъезжали, на порог  выскакивала  служанка  Оттилия:
она прижимала согнутые в локтях трясущиеся руки ко лбу,  заслоняя  от  света
больные глаза, и стояла так, пока повозка не сворачивала за угол.  Казалось,
она совсем немая: с ней нельзя было объясниться даже знаками. Но по три раза
на дню она уставляла огромный стол обильной  снедью.  свежеиспеченный  хлеб,
громадные блюда с  овощами,  непомерные  куски  жареного  мяса,  невероятные
торты, струдели и пирожки, - вдоволь на двадцать человек. Если под вечер или
в праздник заглядывали соседи, Оттилия ковыляла в большую комнату, выходящую
на север - гостиную с мелодионом из золотистого  дуба,  пронзительно-зеленым
брюссельским  ковром,  занавесками  из  ноттингемских  кружев  и  кружевными
салфетками на спинках кресел, - и подавала им сладкий  кофе  со  сливками  и
большие ломти желтого кекса.
     Мамаша Мюллер сидела в гостиной очень редко, и всякий раз  было  видно,
что ей не по себе, - держалась она чопорно, узловатые пальцы были  судорожно
сцеплены. Зато папаша Мюллер вечерами сиживал в гостиной частенько, и тут уж
никто не решался нарушить без приглашения его одиночества; иногда  он  играл
здесь в шахматы со своим старшим зятем, который,  давно  поняв,  что  папаша
Мюллер хороший игрок и терпеть не может легкой победы, отваживался на  самое
отчаянное сопротивление; и все равно, если папаше Мюллеру казалось, что  его
выигрыши следуют чересчур часто, он рычал:  "Ты  не  стараешься!  Ты  можешь
играть лучше. И вообще, хватит этой ерунды!"  -  после  чего  зять  временно
впадал в немилость.
     Но чаще всего вечера папаша Мюллер проводил в  одиночестве  за  чтением
"Das  Kapital"  {"Капитал"  (нем.).}.  Он  глубоко  усаживался  в   плюшевом
кресле-качалке, а книгу клал перед собой на низком столике. То было  раннее,
типично немецкое дешевое издание в черном  запятнанном  и  вытертом  кожаном
переплете, потрепанные страницы вываливались -  настоящая  Библия.  Он  знал
целые главы книги почти наизусть, затвердил от первой  до  последней  строки
изначальный, подлинный текст. Не могу сказать, что я  совсем  не  слышала  о
"Das Kapital", - просто в ту пору среди  моих  знакомых  не  было  человека,
читавшего эту книгу,  и  однако  если  кто  и  упоминал  о  ней,  то  весьма
неодобрительно. Она не принадлежала в нашей  среде  к  числу  книг,  которые
читают, прежде чем их отвергнуть. И вот теперь  передо  мной  был  уважаемый
старый фермер, принимавший ее догмат как религию, - иначе говоря,  для  него
эти легендарные заповеди - нечто должное, справедливое, правильное,  в  них,
конечно же, следует верить, ну а жизнь, повседневная жизнь  -  дело  другое,
она шла своим чередом. Папаша Мюллер был  самым  богатым  фермером  в  своей
общине, почти все соседние фермеры  арендовали  у  него  землю  и  некоторые
обрабатывали ее на  паях.  Он  объяснил  мне  это  однажды  вечером,  бросив
безнадежные попытки научить меня играть в шахматы. Он  не  удивился,  что  у
меня не получилось с шахматами - во всяком случае, что  я  не  научилась  за
один урок, не удивился и тому, что я ничего не знала о  "Das  Kapital".  Про
свои хозяйственные дела он объяснил мне так:
     - Эти люди не могут купить себе землю. Землю надо покупать, потому  что
ею завладел Kapital, и Kapital не отдаст ее назад работнику. Ну  вот,  а  я,
выходит, всегда могу купить землю. Почему? Сам не  знаю.  Знаю  только,  что
получил в первый же раз хороший урожай и мог прикупить еще земли, и вот сдал
ее в аренду дешево, дешевле, чем другие, и дал деньги взаймы соседям,  чтобы
соседи не попали в руки банка, поэтому я не есть Kapital.  Когда-нибудь  эти
работники смогут купить у меня землю задешево, так дешево им больше нигде не
купить. Вот это я могу сделать - и больше ничего. - Он перевернул страницу и
сердитыми серыми глазами поглядел  на  меня  из-под  косматых  бровей.  -  Я
заработал свою землю тяжелым трудом и сдаю ее в аренду соседям по дешевке, а
потом они говорят, что не выберут моего зятя, мужа  моей  Аннетье,  шерифом,
потому что я - атеист. Тогда  я  говорю  -  ладно,  но  на  будущий  год  вы
заплатите мне дороже за землю или отдадите больше зерна. Если  я  атеист,  я
буду и поступать как атеист. Теперь муж моей Аннетье - шериф, вот, и  больше
ничего.
     Он ткнул толстым пальцем в то место, где кончил, и погрузился в чтение,
а я потихоньку вышла, даже не пожелав ему спокойной ночи.

     "Турнферайн" был  восьмиугольным  павильоном  и  стоял  на  расчищенной
площадке одного из лесных угодий папаши Мюллера. Немецкая колония собиралась
здесь  посидеть  в  холодке,  а  духовой  оркестрик  тем  временем  наяривал
разудалые сельские  танцы.  Девушки  плясали  увлеченно  и  старательно,  их
накрахмаленные юбки шуршали  наподобие  сухих  листьев.  Молодые  люди  были
скорее неуклюжи, зато усердны; они стискивали талии  своих  дам,  отчего  на
платьях оставались следы потных рук. В "Турнферайне" мамаша Мюллер  отдыхала
после многотрудной недели. Расслабив усталые руки и ноги,  широко  расставив
колени, она болтала за кружкой пива со своими сверстницами.  Тут  же  играли
дети, за ними надо было присматривать,  чтобы  молодые  матери  могли  вволю
потанцевать или спокойно посидеть с подружками.
     На  другой  стороне  павильона  восседал  папаша   Мюллер,   окруженный
невозмутимыми  старцами;  размахивая  длинными  изогнутыми   трубками,   они
солидарно беседовали о местной политике, и их суровый крестьянский  фатализм
лишь отчасти смягчался трезвым  житейским  недоверием  ко  всем  должностным
лицам, с которыми сами они не были знакомы, и ко всем  политическим  планам,
исключая их собственные. Они слушали папашу Мюллера с уважением,  -  он  был
сильной личностью, главою дома и общины, и они в него  верили.  Всякий  раз,
как он вынимал изо рта трубку и держал ее за головку, будто камень,  который
намеревался бросить, они  неспешно  кивали.  Как-то  вечером  по  дороге  из
"Турнферайна" мамаша Мюллер мне сказала:
     - Ну вот, слава богу, Хэтси  и  ее  парень  обо  всем  договорились.  В
следующее воскресенье об эту пору они поженятся.
     Все постоянные посетители "Турнферайна"  в  то  воскресенье  явились  в
мюллеровский дом на свадьбу. Подарки принесли полезные -  по  большей  части
льняные простыни, наволочки, белое вязаное покрывало и кое-что для украшения
свадебных покоев: круглый и пестрый  домотканый  коврик,  лампу  с  латунным
корпусом и розовым стеклом, расписанным розами, фаянсовый тазик и кувшин для
умывания, тоже весь в красных розах; а  жених  подарил  невесте  ожерелье  -
двойную нитку красных кораллов. Перед самой церемонией он  дрожащими  руками
надел ожерелье на шею невесты. Она подняла голову,  чуть  улыбнулась  ему  и
помогла отцепить веточку коралла от своей короткой фаты, потом  они  взялись
за руки,  повернулись  к  пастору  и  так  застыли,  пока  не  пришло  время
обменяться кольцами - самыми широкими на свете обручальными кольцами, самыми
толстыми, из самого красного золота, - тут они оба разом перестали улыбаться
и немного побледнели. Жених первым пришел в себя, нагнулся -  он  был  много
выше невесты - и поцеловал ее в лоб. У него были синие глаза и волосы  не  в
мюллеровскую породу - каштановые, а  не  цвета  ячменного  сахара;  красивый
тихий парнишка, решила я, и на Хэтси глядит с удовольствием. Жених и невеста
преклонили колена и сложили руки  для  последней  молитвы,  потом  встали  и
обменялись свадебным поцелуем, очень целомудренным и сдержанным  поцелуем  -
пока еще не в губы. Затем все двинулись пожимать им руки, и мужчины целовали
невесту, а женщины - жениха. Женщины шептали что-то на ухо Хэтси, и при этом
прыскали, а Хэтси заливалась краской. Она тоже шепнула что-то своему мужу, и
он  согласно  кивнул.  Потом  Хэтси  попыталась  незаметно  ускользнуть,  но
сторожкие девицы - за ней, и вот она уже бежит через цветущий сад, подхватив
свои пышные белые юбки, а все девицы гонятся за  ней  с  визгом  и  криками,
словно ярые охотники, потому  что  та,  которая  первая  нагонит  невесту  и
дотронется до нее, следующей выйдет замуж. Возвращаются, с  трудом  переводя
дух, и тянут за собой счастливицу, а она, смеясь,  упирается,  и  все  парни
целуют ее.
     Гости остались на обильный ужин, и тут появилась Оттилия в новом  синем
фартуке, морщины у нее на лбу и вокруг бесформенного рта блестели  бусинками
пота; она расставила на столе еду. Вначале  поели  мужчины,  и  тогда  вошла
Хэтси - первый раз она шла во главе женщин, хотя квадратная  паутинка  белой
фаты, украшенная цветами персика, все еще стягивала ее волосы.  После  ужина
одна из девушек играла  на  мелодионе  вальсы  и  польки,  а  все  остальные
танцевали. Жених то и дело таскал пиво из бочки, установленной в передней, а
в полночь все разошлись, взволнованные и счастливые. Я  спустилась  в  кухню
налить в кувшин горячей воды. Служанка,  ковыляя  между  столом  и  буфетом,
наводила  порядок.  Ее  темное  лицо  дышало   тревогой,   глаза   изумленно
округлились. Неверные руки с грохотом двигали кастрюли и миски, и все  равно
она словно была нереальна, все вокруг было чуждо ей. Но  когда  я  поставила
свой кувшин на плиту, она подняла тяжелый чайник и налила в него  обжигающую
воду, не пролив ни капли.

     Утреннее небо, ясное, медвяно-зеленое, было зеркалом сверкающей  земли.
На опушке леса высыпали какие-то скромные беленькие и голубенькие  цветочки.
Пышными розово-белыми букетами стояли персиковые деревья. Я вышла  из  дому,
намереваясь кратчайшим путем пройти к тутовой аллейке. Женщины хлопотали  по
дому, мужчины были в полях, скот - на пастбище, я увидела только Оттилию, на
ступеньках заднего крыльца она чистила картошку.  Оттилия  поглядела  в  мою
сторону - невидящие глаза ее остановились на полпути между  нами,  -  но  не
сделала мне никакого знака. И  вдруг  бросила  нож,  встала,  несколько  раз
открыла рот, пошевелила правой рукой и как-то  вся  устремилась  ко  мне.  Я
подошла к ней, она вытянула руки, схватила меня за рукав, и на мгновение я с
испугом подумала, что сейчас услышу ее голос. Но она молча  тянула  меня  за
собой, сосредоточенная на какой-то своей таинственной цели.  Отворила  дверь
рядом с чуланом, где мылась Хэтси, и ввела меня из кухни в грязную,  затхлую
каморку без окон. Тут только и помещались что узкая бугристая койка да комод
с кривым зеркалом. Оттилия выдвинула верхний ящик и стала перерывать  всякий
хлам, она непрерывно шевелила губами,  тщетно  пытаясь  заговорить.  Наконец
вытащила фотографию и сунула мне. Это была старомодная  выцветшая  до  бурой
желтизны фотография, старательно наклеенная на картон с золотым обрезом.
     С фотографии мило улыбался истинно немецкий ребенок - девочка лет пяти,
удивительно похожая на двухлетнюю дочку Аннетье  -  совсем  как  ее  старшая
сестренка;  на  девочке  было  платье  с  оборками,  копна  светлых  кудрей,
собранных на макушке, изображала прическу под  названием  "гривка".  Крепкие
ноги, круглые, как сосиски, обутые в черные на  мягкой  подошве  старомодные
зашнурованные ботинки, обтянуты белыми в резинку чулками. Оттилия уставилась
куда-то поверх фотографии, потом, с трудом вывернув шею, взглянула на  меня.
И  я  снова  увидела  косой  разрез  прозрачно-голубых  глаз   и   скуластое
мюллеровское лицо, изувеченное, почти разрушенное, но мюллеровское. Так  вот
какой когда-то была Оттилия; ну конечно, она -  старшая  сестра  Аннетье,  и
Гретхен, и Хэтси;  безмолвно,  горячо  Оттилия  настаивала  на  этом  -  она
похлопывала  то  фотографию,  то  свое  лицо  и  отчаянно  силилась   что-то
произнести. Потом указала на имя, аккуратно выведенное на обороте карточки -
Оттилия, и дотронулась скрюченными пальцами до  рта.  Ее  качающаяся  голова
непрерывно  кивала;  трясущаяся  рука  шлепком,  будто  в  кошмарном  фарсе,
придвигала ко мне фотографию.  Этот  кусочек  картона  разом  связал  ее  со
знакомым мне миром; вмиг какая-то ниточка легче паутинки, протянулась  между
жизненными центрами - ее и моим,  ниточка,  что  привязывает  нас  к  общему
неизбывному  источнику,  и  моя  жизнь  и  ее  жизнь  оказались  в  родстве,
нераздельны, и мне уже не было  страшно  смотреть  на  нее,  она  больше  не
казалась мне чужой. Она твердо знала, что когда-то была другой Оттилией и  у
нее были крепкие ноги и  зоркие  глаза,  и  внутренне  она  оставалась  той,
прежней Оттилией. Она была жива и потому на мгновение поняла, что  страдает,
- безмолвно зарыдала, дрожа и размазывая ладонью слезы. И лицо ее, мокрое от
слез, изменилось. Глаза прояснились, вглядываясь  туда,  где,  чудилось  ей,
крылось  ее  необъяснимое  тяжкое  горе.  Вдруг,  будто  услышав  зов,   она
повернулась и торопливо заковыляла своей шаткой походкой на кухню, так и  не
задвинув ящик, а перевернутая фотография осталась на комоде.
     Полдник она подавала поспешно, расплескивая кофе на белом  полу,  снова
уйдя в это состояние постоянного изумления, и опять я стала для  нее  чужой,
как и все остальные, но она-то больше мне не чужая и никогда  мне  чужой  не
станет.
     Вошел младший Мюллер с опоссумом, которого вынул из своего капкана.  Он
размахивал пушистой тушкой искалеченного зверька, и глаза  его  сузились  от
законной гордости.
     - Нет, все-таки это жестоко, даже когда попадает дикий зверь, - сказала
добрая Аннетье, - но мальчишки любят  убивать,  они  любят  причинять  боль.
Из-за этого капкана я всегда боюсь за бедного Куно.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0615 сек.