Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы

Скачать ​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы



     - Я не рассчитывал  встретить  здесь  такую  преданность  искусству,  -
сказал Андреев.
     Кеннерли вздрогнул, что-то пробормотал, открыл глаза и снова закрыл их.
Голова его резко мотнулась.
     - Осторожно. Он проснется, - шепнула я. Притихнув,  мы  вглядывались  в
Кеннерли.
     - Вряд ли, - сказал Андреев. - Все до крайности сложно и,  чем  дальше,
тем больше запутывается.
     Мы немного посидели молча, Андреев все так же  изучающе  вглядывался  в
Кеннерли.
     - В зоопарке он был бы довольно мил, - сказал Андреев беззлобно.  -  Но
возить его без клетки - сущее  наказание.  -  И,  помолчав,  продолжал  свой
рассказ о России.
     На последней перед гасиендой остановке  в  поезд  сел  молодой  индеец,
исполнявший в фильме главную роль: он разыскивал нас. Он влетел в вагон, как
на сцену, следом  за  ним  ввалилась  целая  свита  поклонников,  оборванных
заморышей, счастливых возможностью погреться в лучах его славы. Если  бы  он
только снимался в кино, их обожание было бы ему уже обеспечено, но его и без
того почитали в деревне - он был боксер, и притом хороший боксер. Бой  быков
несколько  устарел,  последним  криком  моды  был  бокс,   и   по-настоящему
честолюбивый молодой человек спортивного склада, если господь не обделил его
силой, шел не в тореадоры, а в боксеры.  Двоякая  слава  придавала  парнишке
замечательный апломб, и он, насупившись, уверенно подошел к нам как  бывалый
путешественник, которому не впервой разыскивать друзей по поездам.
     Однако долго хранить серьезность ему не удалось. Его лицо,  от  высоких
скул до квадратного подбородка, от крупных вывернутых губ до низкого лба, на
котором застыло выражение  нарочитой  свирепости,  какую  нередко  видишь  у
профессиональных  боксеров,  расплылось  в  обаятельной  улыбке,  выдававшей
простодушное волнение. Он радовался, что снова  видит  Андреева,  но  прежде
всего он радовался тому, что принес интересные новости и первый сообщит их!
     Ну и заваруха поднялась сегодня утром на гасиенде! Он не мог дождаться,
пока мы кончим пожимать руки, так ему не терпелось выложить новости.
     - Хустино, помните Хустино? - так вот он убил свою сестру. Застрелил ее
и сбежал в горы. Висенте - знаете, какой он из себя? -  вскочил  на  лошадь,
погнался за ним и приволок назад. Теперь Хустино сидит в тюрьме, в той самой
деревне, где сейчас наш поезд.
     Желаемого эффекта он достиг - ошеломленные, мы закидали его  вопросами.
Да, сегодня утром и убил, часов в десять... Нет, они не ругались, никто ни о
чем таком не слыхал. Нет, Хустино ни с кем не ссорился. Никто не видел,  как
он ее застрелил. Утром он был веселый, работал, снимался в массовке.
     Ни Андреев, ни Кеннерли не говорили по-испански. Парнишка же говорил на
наречии, которое и я разбирала с трудом, но суть его слов я все же уловила и
постаралась  побыстрее  перевести.  Кеннерли  подскочил,  глаза  его  бешено
выкатились: - В массовке? Вот те на! Мы разорены!
     - Разорены? Почему?
     - Ее семья подаст на нас в суд, потребует возмещения убытков.
     Парнишка попросил объяснить ему, что это значит.
     - Таков закон! Таков закон! - стенал Кеннерли. - Им причитаются  деньги
за потерю дочери. Обвинить нас в этом ничего не стоит.
     У парнишки голова и вовсе пошла кругом.
     - Он говорит, что ничего не понимает,  -  перевела  я  Кеннерли.  -  Он
говорит, никто ни о чем подобном здесь не слышал. Он говорит, Хустино был  у
себя дома, когда это случилось, и тут никого, даже Хустино, нельзя винить.
     - Ах, вот как! - сказал Кеннерли. - Понимаю.  Ладно,  пусть  расскажет,
что было дальше. Раз он убил ее не на съемках, остальное пустяки.
     Он вмиг успокоился и сел.
     - Да, да, садитесь, - мягко сказал Андреев, ядовито глянув на Кеннерли.
Парнишка перехватил взгляд  Андреева,  явственно  перевернул  его  в  уме  -
очевидно, заподозрил, что он адресован ему,  и  застыл  на  месте,  переводя
взгляд с  одного  на  другого;  его  глубоко  посаженные  глаза  поугрюмели,
насторожились.
     - Да, да, садитесь и не забивайте им  головы  нелепостями,  от  которых
всем одна морока, - сказал Андреев. Протянув руку, он подтолкнул парнишку  к
подлокотнику кресла. Остальные ребята скучились у двери.
     - Расскажите, что было дальше, - велел  Андреев.  Чуть  погодя  паренек
отошел, у него развязался язык:
     - В полдень Хустино пошел домой обедать. Сестра его молола кукурузу  на
лепешки, а он стоял поодаль и  переводил  время  -  подбрасывал  пистолет  в
воздух и ловил его. Пистолет выстрелил, пуля прошла у нее вот  тут...  -  он
тронул грудь у сердца. - Она замертво повалилась прямо на жернов. Тут же  со
всех сторон сбежался народ.  Хустино  как  увидел,  что  натворил,  пустился
бежать. Он  несся  огромными  скачками  как  полоумный,  пистолет  бросил  и
прямиком через поля агав подался в горы. Висенте,  дружок  его,  вскочил  на
лошадь и ну за ним, грозил винтовкой, кричал: "Стой,  стрелять  буду!"  -  а
Хустино ему: "Стреляй, нашел чем пугать!" Только стрелять Висенте,  конечно,
не стрелял, а как догнал Хустино, двинул  его  прикладом  по  голове,  кинул
через седло и привез в деревню. Тут Хустино сразу посадили в тюрьму, но  дон
Хенаро уже в деревне -  старается  его  вызволить.  Ведь  Хустино  застрелил
сестру нечаянно.
     -  Снова  все  затягивается,  буквально  все!  -  сказал  Кеннерли.   -
Потерянное попусту время - вот что это значит.
     - Но этим дело не кончилось, -  сказал  парнишка.  Он  многозначительно
улыбнулся, понизил голос и таинственно,  заговорщически  сказал:  -  Актриса
тоже тю-тю. Вернулась в столицу. Уж три дня как.
     - Поссорилась с доньей Хулией? - спросил Андреев.
     - Нет, - сказал парнишка. - Совсем  не  с  доньей  Хулией,  а  с  доном
Хенаро.
     Все трое дружно захохотали, а Андреев обратился ко мне:
     - Да вы же знаете эту безобразницу из Великолепного театра.
     - А все потому, что дон  Хенаро  отлучился  когда  не  надо,  -  сказал
парнишка  еще  более  таинственно,  чем  раньше.  Кеннерли  свирепо  напыжил
подбородок, только что  не  состроил  рожу  -  так  ему  хотелось  заставить
Андреева и мальчишку  замолчать.  Андреев  нахально  ответил  ему  взглядом,
исполненным глубокой невинности. Парнишка  заметил  взгляд  Андреева,  снова
погрузился в молчание и принял горделивую позу - подбоченился  и  даже  чуть
отвернул от нас лицо. Едва поезд притормозил, как  он  вскочил  и  опрометью
кинулся вон.
     Когда мы наконец попрыгали с  высокой  подножки,  он  уже  стоял  около
запряженной мулом тележки и здоровался с двумя  индейцами,  приехавшими  нас
встречать. Его юные прихвостни,  помахав  нам  шляпами,  пустились  напрямик
домой полями агав.
     Кеннерли развернул бурную деятельность -  сунув  индейцам  наши  сумки,
чтобы Они уложили их в видавшей виды тележке,  рассадил  всех  как  следует,
меня поместил между собой и Андреевым, назойливо подтыкал мою юбку,  дабы  и
краем подола я не коснулась заразных иноземцев напротив.
     Мелкорослый мул упирался острыми копытцами в камни, в  дорожную  траву,
мыкался-мыкался, пока не набрел на шпалу, и, решив, что на худой конец и она
сойдет,  взял  ровную  щеголеватую  рысь,   колокольчики   на   его   хомуте
позвякивали, как бубен.
     И так, тесно стиснутые, усевшись по  трое  в  ряд  друг  против  друга,
запихнув сумки под скамейки и роняя солому из  подстилок,  мы  понеслись  от
станции вскачь. Кучер время от времени поворачивался к мулу и, щелканув  его
поводьями по крупу, кидал: - Невезучая семья. У них уже вторая  дочь  гибнет
от братней руки. Мать с горя едва не отдала богу  душу,  а  Хустино,  такого
хорошего парня, посадили в тюрьму.
     Рослый здоровяк рядом  с  кучером,  в  полосатых  бриджах  и  в  шляпе,
завязанной под подбородком тесьмой с красными кисточками на концах, вставил,
что теперь Хустино, господь спаси его и помилуй, не  выпутаться.  Интересно,
где он ухитрился раздобыть пистолет? Не иначе как свистнул  на  съемках.  По
правде сказать, трогать оружие ему было не след, и тут  он  допустил  первую
промашку. Он-то думал сразу вернуть  пистолет  на  место,  да  сами  знаете,
мальчишку на семнадцатом году хлебом не корми, а дай побаловаться оружием. И
у кого повернется язык его винить... Девчонке двадцатый год  пошел.  Ее  уже
отвезли хоронить в  деревню.  Столько  шуму,  не  приведи  господь,  а  пока
девчонка была жива, до нее никому не было дела. Сам дон Хенаро, как положено
обычаем, пришел скрестить ей руки на груди, закрыть глаза и зажечь около нее
свечу.
     Все идет путем, говорили  они  благоговейно,  и  в  глазах  их  плясали
плотоядные  огоньки.   Когда   твой   знакомый   становится   героем   такой
драматической истории, испытываешь разом и жалость и возбуждение.  Но  мы-то
остались в живых и, позвякивая  колокольцами,  катили  вдаль  под  бездонным
небом сквозь желтеющие поля цветущей  горчицы,  и  колючие  агавы,  мельтеша
перед глазами, складывались в узоры - прямые линии превращались в углы, углы
в ромбы, потом в обратном порядке,  -  и  так  километр  за  километром  они
тянулись вдаль, вплоть до давящей громады гор.
     - Но  разве  среди  реквизита  мог  оказаться  заряженный  пистолет?  -
огорошила я вопросом здоровяка в шляпе с красными кисточками.
     Он открыл  рот  для  ответа  и  сразу  закрыл.  Наступила  тишина.  Все
замолчали. И тут неловко стало мне: я заметила, что они переглянулись.
     На лица индейцев возвратилось  настороженное,  недоверчивое  выражение.
Воцарилось тягостное молчание.
     Андреев, который отважно пробовал свои силы в испанском, сказал: "Пусть
я не могу говорить, но петь-то я могу", и на русский манер громко,  разудало
завел: "Ay, Sandunga, Sandunga, Mama por Dios" {Ох и веселье у нас,  мамаша,
ей-богу (исп.).}.  Индейцы  радостно  загалдели,  так  им  понравилось,  как
выворачивает знакомые слова его непривычный  язык.  Андреев  засмеялся.  Его
смех расположил их к нему. Молодой  боксер  грянул  русскую  песню,  в  свою
очередь дав Андрееву повод посмеяться.
     Тут уж все, даже Кеннерли, разом  грохнули,  обрадовавшись  возможности
посмеяться вместе. Глаза смотрели в глаза из-под прикрытия сведенных век,  а
мелкорослый мул, напружив ноги, без понуканий перешел в галоп.
     Через дорогу метнулся крупный кролик, за ним гнались тощие, оголодавшие
псы. Казалось, сердце его вот-вот разорвется,  глаза  хрустальными  шариками
торчали из орбит.
     - Давай-давай, кролик! - подгоняла я.
     - Давай-давай, собаки! - подзадоривал рослый индеец в шляпе с  красными
тесемками - в нем проснулся азарт. Он повернулся ко мне, глаза его сверкали:
- Вы на кого поставите, сеньорита?
     Тут  перед  нами  выросла  гасиенда  -  монастырь,  обнесенная   стеной
крепость, тускло-рыжая и медно-красная, -  она  высилась  у  подножья  горы.
Старуха, замотанная шалью, отворила массивные  двустворчатые  ворота,  и  мы
въехали на главный скотный двор. В той части дома, что ближе к нам, во  всех
верхних окнах горел  свет.  На  одном  балконе  стоял  Степанов,  на  другом
Бетанкур,  на  третий  на  минуту  выскочил  прославленный  Успенский  -  он
размахивал руками. Они приветствовали нас, не успев даже толком  разглядеть,
кто приехал, - так их обрадовало, что кто-то из своих вернулся из  города  и
хоть отчасти нарушится  однообразие  этого  затянувшегося  дня,  непоправимо
разбитого несчастным случаем. Стройные лошади с крутыми лоснящимися крупами,
длинными волнистыми гривами и хвостами стояли в патио под  седлом.  Крупные,
вышколенные псы дорогих пород вышли нам навстречу  и  вальяжно  проследовали
вместе с нами по широким ступеням пологой лестницы.
     В зале было холодно. Лампа под круглым абажуром, свисавшая  с  потолка,
почти не рассеивала мрак. Дверные проемы в стиле порфирианской готики - этот
период гражданской архитектуры нарекли в честь Порфирио  Диаса  -  в  облаке
тисненных  золотом  обоев  уходили  ввысь  над  чащей  малиновых,   красных,
оранжевых плюшевых кресел с  пружинными  сиденьями,  увешанными  бахромой  и
кистями. Такие покои, предназначенные для малых приемов,  вносили  некоторое
разнообразие  в  унылые   ряды   промозглых,   мрачных   комнат,   десятками
выстроившихся вдоль крытых галерей, которые окаймляли патио, сады и  загоны.
В одном углу  стояла  пианола  светлого  дерева  -  ничем  не  накрытая.  Мы
столпились около нее и, сдвинув головы, беседовали  о  погибшей  девушке,  о
невзгодах Хустино; голоса наши  звучали  глухо  -  так  действовала  на  нас
несусветная, неистребимая скука, разлитая в здешнем воздухе.
     Кеннерли все волновался, не подадут ли на нас в суд. - Здесь ни  о  чем
подобном и не слыхали, - заверил его Бетанкур. - А потом, при чем тут мы?
     Русские рассуждали, как быть дальше. Мало того,  что  девушка  погибла,
так еще они с братом снимались  в  картине.  У  брата  была  заметная  роль,
значит, съемки, придется приостановить, пока он не вернется,  а  если  он  и
вообще не вернется, тогда придется переснимать все.
     Бетанкур  -  по  рождению  мексиканец,   по   происхождению   смешанных
испано-французских кровей, по воспитанию француз - всей  душой  стремился  к
изысканности  и  отрешенности,  но  этот  его  идеал  находился   в   вечном
противоборстве со  своеобразным  мексиканским  национализмом,  точившим  его
наподобие наследственного психического недуга. Как  человека  заслуживающего
доверия и утонченных вкусов, Бетанкура  официально  отрядили  присматривать,
чтобы  иностранные  операторы  не  запечатлели  ничего  оскорбительного  для
национального достоинства. Двойственность его положения, похоже,  ничуть  не
смущала Бетанкура. Он был откровенно  счастлив  и  впервые  за  многие  годы
чувствовал себя на своем месте. Кто бы ни встретился  нам  на  пути:  нищие,
бедняки, калеки, старики, уроды, - Бетанкур всех без исключения отгонял.
     - Мне жаль, что так получилось, - говорил он и величаво помахал  рукой,
отгоняя пошлую человеческую жалость, назойливо, точно муха, жужжавшую где-то
на задворках его сознания. - Но когда подумаешь, на  какую  жизнь  она  была
здесь обречена, - и он отвесил почти незаметный поклон,  отдавая  дань  тому
социальному подходу, представителями которого считал русских,  -  понимаешь,
что ей лучше было умереть.
     Глаза его горели фанатическим огнем, крохотный ротик трепетал.  Ноги  и
руки у него были как спички.
     - Конечно, это трагедия, но у нас  они  случаются  сплошь  и  рядом,  -
сказал он.
     И так, походя, разделался с девушкой, похоронил и,  безымянную,  предал
земле.
     Молча вошла донья Хулия, неслышно ступая крохотными,  как  у  китаянки,
ножками, обутыми в шитые туфли. Ей было лет двадцать от силы. Черные  волосы
плотно облегали круглую головку, на неживом восковом личике выделялись грубо
намалеванные глаза.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1238 сек.