Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы

Скачать ​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы



     Бетанкур  пожертвовал  свои  юные  годы  разгадке   неподатливых   тайн
вселенской гармонии, разгадывал  он  их,  применяя  астрономию,  астрологию,
кабалистику чисел, формулу передачи мыслей на расстояние, глубокое дыхание и
тренировку  воли  к  победе,  все  это  он  подкреплял  изучением   новейших
американских теорий личного самоусовершенствования, кое-какими замысловатыми
магическими ритуалами  и  тщательным  подбором  доктрин  самых  разных  школ
восточной философии, увлечение которыми  время  от  времени  охватывает  всю
Калифорнию. И так вымостил Истинный Путь - на путь этот можно было наставить
любого, а уж дальше всякий неофит уверенными стопами невозбранно шел прямо к
Успеху; Успех, можно сказать, плыл в руки,  давался  сам  собой  без  всяких
усилий, кроме разве что  приятных;  Успех  этот  вмещал  в  себя  высочайшие
духовные и эстетические достижения, не говоря о материальном вознаграждении,
и немалом. Богатство, разумеется, не было пределом стремлений; само по  себе
оно вовсе не означало Успеха, но, конечно же, оно неназойливо  сопутствовало
всякому подлинному успеху... Во всеоружии этих теорий  Бетанкур  лихо  понес
Карлоса. Карлос никогда не считался с  вечными  законами.  Свои  мелодии  он
сочинял, не давая себе труда вдуматься в глубиннейший смысл музыки, а ведь в
основе ее лежит гармония  сфер...  Не  счесть,  сколько  раз  он,  Бетанкур,
предостерегал Карлоса. И все без толку. Карлос сам навлек на себя погибель.
     - И вас я тоже предостерегал, - сказал  он  озабоченно.  -  Не  счесть,
сколько раз я  задавался  вопросом,  почему  вы  не  хотите  или  не  можете
причаститься этих тайн - подумайте только, какая сокровищница  открылась  бы
вам... Когда обладаешь научной интуицией, тебе  нет  преград  Руководствуясь
одним интеллектом, вы обречены терпеть неудачи,
     - Ты обречен  терпеть  неудачи,  -  без  конца  твердил  он  недалекому
бедолаге Карлосу.
     - Карлос стал законченным неудачником, - сообщал он всем.
     Теперь он чуть ли не любовно взирал на дело рук своих, но  по  Карлосу,
пусть он выглядел и опустившимся и поникшим, видно было, что в свое время он
славно поработал и не собирается ставить на себе  крест.  Аккуратная  щуплая
фигурка  с  узенькой  спинкой  принимала  изящные  позы,  чересчур  красивые
узенькие ручки  мерно  мотались  на  бестелесных  запястьях.  Я  припомнила,
скольким  Бетанкур  был  обязан  Карлосу   в   прошлом:   отчаянный   добряк
нерасчетливо  взвалил  на   хрупкие   плечи   Бетанкура   непосильный   груз
благодарности. Бетанкур запустил в действж весь механизм законов  вселенской
гармонии, имеющийся в его распоряжении, дабы с их помощью отомстить  Карлосу
Работа подвигалась медленно, но он не сдавался.
     - Успех, неудача, я, признаться, не понимаю, что вы  обозначаете  этими
словами, и никогда не могла понять, - наконец не стерпела я.
     - Конечно, не могли, - сказал он. - И в этом ваша беда.
     - Вам бы надо простить Карлоса... - сказала я.
     - Вы же знаете, что я никого ни в чем не виню,  -  совершенно  искренне
сказал Бетанкур.
     Пока Карлос здоровался со мной,  все  поднялись  из-за  стола  и  через
разные двери потекли из комнаты. Карлос говорил о Хустино и его невзгодах  с
насмешливой жалостью.
     - Чего еще ожидать, когда заводят шашни в кругу семьи?
     - Не  будем  об  этом  сейчас,  -  оборвал  его  Бетанкур.  И  гнусаво,
дребезжаще хихикнул.
     - Если не сейчас, так когда же? - сказал Карлос,  он  вышел  вместе  со
мной. -  Я  сложу  corrido  {народную  балладу  (исп.).}  о  Хустино  и  его
сестренке. - И он чуть не шепотом запел, подражая уличным певцам, сочиняющим
баллады на заказ, - точь-в-точь тем же голосом, с теми же жестами:

                          Ах, бедняжка Розалита
                          Ветрена, и потому
                          Сердце пылкое разбила
                          Ты братишке своему.

                          Ах, бедняжка Розалита,
                          Вот лежит она, прошита
                          Сразу пулями двумя...
                          Так что, юные сестрицы,
                          Не давайте братцам злиться,
                          Не сводите их с ума.

     - Одной пулей, - Бетанкур погрозил Карлосу длинным толстым  пальцем,  -
одной!
     - Хорошо, пусть одной! - засмеялся Карлос.  -  Какой  придира,  однако!
Спокойной ночи!
     Кеннерли и Карлос рано ушли к себе.  Дон  Хенаро  весь  вечер  играл  в
бильярд со Степановым и неизменно оказывался в проигрыше. Дон Хенаро отлично
играл на бильярде, но Степанов был чемпион, неоднократно  брал  всевозможные
призы, так что потерпеть от него поражение было не постыдно.
     В продуваемом сквозняками  зале  верхнего  этажа,  переоборудованном  в
гостиную, Андреев, отключив приставку, пел русские  песни,  а  в  перерывах,
припоминая,  какие  еще  песни  он  знает,  пробегал  руками   по   клавишам
фортепиано. Мы с доньей Хулией слушали его. Он пел для нас,  но  в  основном
для себя, с той же  намеренной  отключенностью  от  окружающего,  с  той  же
нарочитой отрешенностью, которые побуждали его все это утро рассказывать нам
о России.
     Мы засиделись допоздна. Встретившись глазами со мной или  с  Андреевым,
донья Хулия не забывала улыбнуться, частенько  прикрыв  рот  рукой,  зевала,
китайский мопс посапывал, развались на ее коленях.
     - Вы не устали? - спросила я ее. - Мы не слишком поздно засиделись?
     - Нет, нет, пусть поет. Терпеть  не  могу  ложиться  рано.  Если  можно
посидеть попозже, я никогда не иду спать. И вы не уходите!
     В половине  первого  Успенский  призвал  к  себе  Андреева,  призвал  и
Степанова. Он не находил себе места, его лихорадило,  тянуло  разговаривать.
Андреев сказал:
     - Я уже послал за доктором Волком.  Лучше  захватить  болезнь  в  самом
начале.
     Мы с доньей Хулией заглянули в бильярдную на первом  этаже  -  там  дон
Хенаро пытался уравнять счет со Степановым. В окнах торчали головы индейцев;
перегнувшись через подоконники, они молча наблюдали за игрой,  их  громадные
соломенные шляпы сползали им на нос.
     - Значит, ты сегодня не едешь в Мехико? - спросила мужа донья Хулия.
     - С какой стати мне туда ехать? - не поднимая на нее глаз, ни с того ни
с сего ответил он вопросом на вопрос.
     - Да так, мне подумалось - вдруг ты поедешь, - сказала донья  Хулия.  -
Спокойной ночи, Степанов, - сказала она,  черные  глаза  ее  мерцали  из-под
удлиненных серебристо-голубыми тенями век.
     - Спокойной ночи,  Хулита,  -  сказал  Степанов,  его  открытая  улыбка
северянина могла означать что угодно и не означать решительно ничего.  Когда
Степанов не улыбался, его выразительное, энергичное лицо суровело.  Улыбался
он с обманчивой наивностью, как мальчишка. Но кем-кем, а наивным он никак не
был; и сейчас он веселился над нелепой фигуркой,  будто  забредшей  сюда  из
кукольной театра, необидно, как веселятся только в  добрых  книжках.  Уходя,
донья Хулия искоса метнула  на  него  сверкающий  взгляд  заимствованный  из
арсенала голливудских femmes fatales {роковых женщин (франц.).}. Степанов не
отрывал глаз от своего кия, словно  изучал  его  в  микроскоп.  Дон  Хенаро,
бросив: "Спокойной ночи", в злобе кинулся вон из комнаты на скотный двор.
     Мы с доньей Хулией прошли через ее спальню,  вытянутую  узкую  комнату,
между  бильярдной  и  бродильной.  Здесь  пенились  шелк  и  пух,   сверкали
нестерпимым блеском свежеполированное дерево и огромные  зеркала,  рябило  в
глазах от  всяческих  безделушек  -  коробок  конфет,  французских  кукол  в
кринолинах и пудреных париках. В нос шибал запах духов, его перебивал другой
запах, еще тяжелее  первого.  Из  бродильни  непрестанно  доносились  глухие
крики, грохот бочек, скатывающихся с деревянных помостей на тележку, стоящую
на рельсах, проложенных у дверного проема. Я не могла  отделаться  от  этого
запаха с самого своего приезда, но здесь он плотным туманом  поднимался  над
басовитым жужжанием мух - кислый и затхлый, как  от  заплесневевшего  молока
или протухшего мяса; шум и запах, сплелись в моем сознании  воедино,  и  оба
переплелись с прерывистым грохотом  бочек  и  протяжными,  певучими  криками
индейцев. Поднявшись по узкой лесенке, я оглянулась на донью Хулию.  Сморщив
носик, она смотрела мне вслед, прижав к лицу китайского мопса, его нос,  как
всегда, морщила брюзгливая гримаска.
     - Какая гадость это пульке! - сказала она. - Надеюсь, шум  не  помешает
вам спать.
     На моем балконе гулял резкий свежий  ветер  с  гор,  здесь  к  нему  не
примешивались ни парфюмерные ароматы, ни бродильный дух.
     - Двадцать одна! - тягуче,  мелодично  выводил  хор  индейцев  усталыми
взбудораженными голосами, и двадцать первая бочка свежего пульке  летела  по
каткам вниз, где двое индейцев подхватывали ее и загружали на тележку  прямо
под моим окном.
     Из окна по соседству  слышалось  негромкое  бормотанье  троих  русских.
Свиньи, похрюкивая, копошились в вязкой  грязи  около  источника;  хотя  уже
сгустились сумерки, там вовсю шла стирка. Женщины, стоя на коленях, хлестали
мокрым бельем по камням, болтая и  пересмеиваясь.  Похоже,  этой  ночью  все
женщины смеялись: далеко  за  полночь  от  хижин  пеонов,  тянувшихся  вдоль
скотного двора, доносились переливы громкого, заразительного  смеха.  Ослики
взревывали, плакались друг другу; повсюду царила неспокойная дрема, животные
били копытами, сопели, хрипели.  Внизу,  в  бродильне,  чей-то  голос  вдруг
пропел отрывок непотребной песни, прачки было замолкли, но тут же между ними
вновь пошли пересмешки. У арки  ворот,  ведущих  во  внутренний  двор  перед
гасиендой, поднялась суматоха: один из  породистых  вышколенных  псов  (куда
только подевалась его  важность),  не  на  шутку  взъярясь,  гнал  задастого
солдатика -  чтобы  не  шатался,  где  не  положено,  -  назад  к  казармам,
размещенным у крепостной стены, напротив индейских хижин. Солдатик  послушно
улепетывал, ковыляя и спотыкаясь, но не издавая ни звука; его тусклый фонарь
мотало из стороны в сторону. Посреди двора, словно тут  пролегала  невидимая
граница, пес застыл, проводил солдата взглядом и вернулся на свой  пост  под
аркой. Солдаты. присланные правительством охранять гасиенду от  партизанских
отрядов, били баклуши, наталкивая животы бобами за счет дона Хенаро. Он, как
и собаки, терпел их скрепя сердце.

     Меня усыпили протяжные, певучие голоса индейцев, ведущих подсчет бочкам
в бродильне, а на рассвете, летнем рассвете, разбудила их заунывная утренняя
песня, лязг железа, скрип кожи, топот  мулов,  которых  впрягали  в  телеги.
Кучера щелкали кнутами, покрикивали, и груженые телеги грохоча, уезжали одна
за другой навстречу поезду, который отвозил пульке в Мехико-сити.  Работники
отправлялись  поле,  гнали  перед  собой  осликов.  Они  тоже  покрикивал  и
поколачивали осликов палками, но не спеша, не суетясь. Да и  зачем  спешить:
впереди их ждала  работа,  усталость,  словом,  день  как  день.  Трехлетний
мальчонка, семенил рядом  с  отцом,  погонял  ослика-отъемыша,  на  мохнатой
спинке которого громоздились два бочонка. Два маленьких существа, каждое  на
свой манер, подражали старшим. Мальчонка покрикивал на ослика и  поколачивал
его, ослик плелся ползком и при каждом ударе прядал ушами.
     - Господи ты боже мой, - часом позже сказал за кофе  Кеннерли,  отогнал
тучу мух и нетвердой рукой налил себе кофе. - Разве вы не помните...  Я  всю
ночь глаз не мог сомкнуть, у меня никак не выходило из головы, да  вспомните
же - упрашивал он Степанова - тот, прикрыв рукой свой кофе от мух, докуривал
сигарету, - эпизод, что мы снимали две недели назад, там еще  Хустино  играл
парня, который нечаянно застрелил девушку, пытался бежать,  за  ним  послали
погоню, и Висенте в ней участвовал. Точь-в-точь то же  самое  повторилось  с
теми же людьми на самом деле. И представьте, какая нелепость, - обратился он
ко мне, - нам придется переснимать этот эпизод: он неважно получился, а  тут
он повторился на самом деле, и никто даже не позаботился его  снять!  О  чем
они только думают! Представьте,  как  бы  было  здорово  -  девушка  крупным
планом, мертвая по-настоящему, и по лицу Хустино, когда Висенте  двинул  его
прикладом, течет самая настоящая кровь, и хоть бы кто, господи ты боже  мой!
хоть бы кто об этом позаботился! Как с приезда сюда у нас не заладилось, так
и пошло-поехало - то одно, то другое... А  теперь  объясните  мне,  что  вам
помешало?
     Он впился в Степанова злобным взглядом. Степанов отнял руку  от  чашки,
разогнал мух, тучей вившихся над ней, и выпил кофе.
     - Свет, наверно, был плохой, - сказал он. Широко раскрыл глаза -  кинул
взгляд на Кеннерли - и тут же  их  закрыл,  так,  будто  запечатлел  его  на
пленке, а запечатлев, счел, что сюжет исчерпан.
     - Дело ваше, конечно, - обиделся  Кеннерли,  -  а  только  история  эта
повторилась, повторилась не по нашей вине, так почему бы вам ее не  снять  -
зачем ей пропадать впустую?
     - Снять мы всегда успеем, - сказал Степанов, -  вот  вернется  Хустино,
будет подходящий свет, тогда и снимем. Свет, - обратился он ко  мне,  -  наш
злейший враг. Здесь хороший свет бывает раз в пять дней, а то и реже.
     - А вы представьте, нет, представьте-ка, - накинулся на него  Кеннерли,
- бедный парень возвратится, и ему снова-здорово придется  проделывать  все,
что он уже дважды проделал, первый раз на съемочной площадке,  второй  -  на
самом деле. - Он со смаком повторил последнее слово. - Подумайте,  каково-то
ему будет. Тут и рехнуться недолго.
     - Вернется он, тогда и будем решать, - сказал Степанов. Во дворе  пяток
мальчишек-индейцев  в  рваных  белых  балахонах,  сквозь   прорехи   которых
проглядывали их глянцево-смуглые тела, седлали лошадей,  набрасывали  на  их
спины роскошные замшевые седла, шитые серебром и  перламутром.  К  источнику
снова тянулись женщины. Свиньи копошились  в  дорогих  их  сердцу  лужах,  в
бродильне дневная смена в  полном  молчании  заливала  обтянутые  сыромятной
кожей чаны свежим соком. Карлос  Монтанья  тоже  вышел  спозаранку  подышать
свежим утренним воздухом и сейчас вовсю потешался,  глядя,  как  трое  псов,
подняв из лужи долговязую свинью, гонят ее к сараю.  Свинья  враскачку,  как
игрушечная лошадка, неслась к загону, зная, что там ее  не  достать,  собаки
делали вид, что вот-вот тяпнут ее за ногу, чтобы не сбавляла  темп.  Карлос,
держась за бока, покатывался от хохота, мальчишки вторили ему.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0442 сек.