Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы

Скачать ​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы



ПЕРЕДЫШКА

     В те времена, по молодости лет, я не могла справиться со всеми  бедами,
которые на меня обрушились. Теперь уже неважно, что это были за беды  и  как
они  в  конце  концов  разрешились.  Но  тогда  мне  казалось   -   остается
единственный выход: бежать от них без оглядки, хотя все семейные заповеди  и
все мое воспитание непреложно учили, что бежит только трус. Какой вздор!  Им
бы лучше научить меня другой науке - отличать храбрость от удальства,  ее-то
как раз мне пришлось постигать самой. И я поняла конце концов, что, если мне
не изменит природный здравый смысл,  от  некоторых  опасностей  я  предпочту
удрать со всех ног при первом же сигнале  их  приближения.  Однако  история,
которую я сейчас вам расскажу, произошла до  того,  как  мне  открылась  вот
какая великая истина: мы не бежим от наших кровных бед, и лучше узнать,  чем
они грозят нам, как можно раньше; но не бежать от  всех  прочих  напастей  -
явная глупость.
     Я поведала  своей  подруге  Луизе,  бывшей  моей  однокашнице  и  почти
ровеснице, не о своих злосчастьях, а просто об одной заботе: я не знала, где
отдохнуть во время  весенних  каникул,  мне  хотелось  уехать  совсем  одной
подальше от города, туда, где все просто и мило  и,  конечно  же,  недорого;
только пусть Луиза никому не говорит,  где  я;  ей-то  я,  разумеется,  буду
иногда писать, если она захочет, да и если будет о чем. Луиза  сказала,  что
обожает получать письма, но терпеть не может отвечать на них; и знает,  куда
не надо поехать, и никому ничего не расскажет. Луиза  обладала  тогда  -  да
обладает и сейчас - удивительным даром:  самые  невероятные  люди,  места  и
события  приобретали  в  ее  устах   привлекательность.   Она   рассказывала
презабавные истории, но стоило вам случайно стать их свидетельницей,  и  они
вдруг оборачивались самой мрачной своей стороной. Как эта вот история.  Если
хотите, все было точно  так,  как  рассказывала  Луиза,  и,  однако,  совсем
по-другому.
     - Я знаю, куда тебе надо поехать, - сказала Луиза. - В глубине  Техаса,
в черноземном крае, живет патриархальная семья немецких фермеров; дом у  них
ведется по старинке, жить так постоянно было бы ужасно, а  вот  погостить  у
них очень приятно. Глава семейства - бородатый старец, сам господь бог; жена
его - матриарх в мужских башмаках;
     бесчисленные дочери, сыновья, зятья;  толстые  младенцы  копошатся  под
ногами; толстые щенки - моего  любимца,  черненького,  звали  Куно;  коровы,
телята, овцы, ягнята, козы, индюшки и цесарки бродят по зеленым нагорьям,  в
прудах - утки и гуси. Я была там летом, когда созрели персики и арбузы...
     - Но сейчас конец марта, - робко заметила я.
     - Весна приходит туда рано, - продолжала  Луиза.  -  Я  напишу  о  тебе
Мюллерам, а ты собирайся.
     - Так где же все-таки этот рай?
     - Почти на границе с  Луизианой,  -  сказала  Луиза.  -  Я  попрошу  их
поселить тебя в моей мансарде - там так прелестно! Большая комната под самой
крышей с крутыми скатами - до самого пола - по обеим  сторонам,  когда  идет
дождь, крыша чуть-чуть протекает, и поэтому  вся  дранка  на  ней  расписана
упоительными  черно-серо-зелеными  разводами,  а  в  углу  комнаты  -  груда
бульварных романов, "Герцогиня", Уйда, миссис Э. Д. Э.  Н.  Саутворт,  стихи
Эллы Уилер Уилкокс - как-то летом у них жила одна дама, большая любительница
почитать, она-то и оставила им свою библиотеку. Ах,  как  было  хорошо!  Все
вокруг такие здоровые и  веселые,  и  погода  стояла  превосходная...  А  ты
надолго?
     Об этом я еще не думала и потому сказала наобум:
     - На месяц.
     Несколько дней спустя маленький грязный  поезд  дополз  до  захолустной
станции и выбросил меня, словно  посылку,  на  мокрую  платформу,  начальник
которой,  едва  высунув  нос  наружу,  закрыл  комнату  для  пассажиров,  не
дождавшись, пока состав исчезнет за  поворотом.  Грузно  топая  ко  мне,  он
запихивал за щеку катыш табака, осведомился мимоходом: - Вы куда?
     - На ферму Мюллеров, - ответила я. Злой ветер пронизывал  насквозь  мое
тонкое пальто, и я жалась к своей поклаже.
     - Вас кто-нибудь встретит? - спросил он не останавливаясь.
     - Да обещали.
     - Хорошо. - Он взобрался на старенькую телегу, лошадь  тронула,  вихляя
задом, и он был таков.
     Я повернула набок свой сундучок, села на него - ветер  хлещет  в  лицо,
вокруг запустение, все тонет в грязи - и принялась за первое письмо Луизе. Я
собиралась ей прежде всего написать,  что,  если  ты  не  романы  сочиняешь,
нельзя давать волю своему пылкому воображению. В повседневной жизни,  хотела
написать я, надлежит придерживаться простых и ясных фактов. Потому что иначе
происходят такие вот недоразумения. Я вошла уже  во  вкус  своего  послания,
когда заметила крепкого парнишку лет  двенадцати,  пересекавшего  платформу.
Подойдя ко мне, он стащил с головы лохматую шапку и сгреб  ее  в  толстый  с
грязными костяшками кулак. От холода его круглые щеки, круглый - картошкой -
нос и круглый  подбородок  горели  здоровым  румянцем.  На  этом  совершенно
круглом лице, будто созданном с помощью циркуля, узкие,  длинные,  раскосые,
ясные, как голубая вода, глаза выглядели так неуместно, что казалось  -  две
силы противоборствовали, создавая его. Глаза были хороши, и все остальное не
имело значения. Синяя шерстяная блуза,  застегнутая  до  самого  подбородка,
обрывалась как-то внезапно у пояса, точно через полчаса он  окончательно  из
нее вырастет, а синие спортивные брюки  едва  доходили  до  лодыжек.  Старые
крестьянские башмаки были на несколько размеров  больше,  чем  нужно.  Одним
словом, было ясно, что одежка на нем  была  с  чужого  плеча.  Это  веселое,
невозмутимое явление возникло  ниоткуда  на  неприбранной  бурой  земле  под
мрачным клочковатым небом, и все мое  лицо,  уже  непослушное  от  холода  и
сырости, расплылось ему навстречу в радостной улыбке.
     Он чуть улыбнулся в ответ, но не поднял глаз, подошел ко мне и взял мой
багаж. Закинул сундучок себе на  голой  и  припустился  рысцой  по  неровной
платформе и вниз, по осклизлым от грязи ступеням, а мне  все  казалось,  что
ноша раздавит его, как муравья - камень. Сундучок он размашисто забросил  на
фургон сзади, взял чемодан и метнул его туда же, потом влез  сам  по  одному
переднему колесу, а я вскарабкалась по другому.
     Низкорослая лошаденка, косматая, точно медведь во время зимней  спячки,
нехотя двинулась рысью, мальчик нагнулся вперед, нахлобучил на глаза  шапку,
опустил поводья и погрузился в глубокое раздумье. Я изучала упряжь -  в  ней
все было загадочно. Она держалась в самых  неожиданных  точках  и  болталась
там, где как будто соединение было совершенно необходимо. В  опасных  местах
ее связали на скорую руку обрывками растрепанной веревки. В других, как  мне
представлялось, совершенно несущественных, - намертво  скрепили  проволокой.
Уздечка, чересчур длинная для приземистой  лошаденки,  когда  мы  тронулись,
видно, выскочила у нее изо рта  и  теперь  двигалась  сама  по  себе,  своим
аллюром.
     Наша повозка оказалась вышедшим в тираж образцом того, что - бог  весть
почему! - называлось рессорным фургоном. Никаких рессор  тут  не  было  и  в
помине, просто крытая платформа с  низкими  бортами  для  перевозки  всякого
добра; платформа настолько развалилась, что едва доходила до середины задних
колес, а с одной стороны просела так, что постоянно царапала железный  обод.
Сами же колеса, поскольку ступицы  в  них  не  были  прочно  закреплены,  не
вращались  однообразно,  как  им  полагается,  но  описывали  некое  подобие
эллипса, и мы продвигались вперед, вихляясь и раскачиваясь, точно развеселый
пьяница или утлая лодчонка на волнах бурного моря.
     Бурые  размокшие  поля  уходили  вспять  по  обеим  сторонам  проселка,
щетинясь подгнившей за зиму  стерней,  готовой  кануть  в  небытие  и  снова
обратиться в землю. Рядом по краю поля тянулись голые перелески. Сейчас  они
хороши были лишь тем, что предвещали весну, - мне претила  их  унылость,  но
было отрадно подумать, что где-то там, за ними, может открыться нечто  иное,
на самом деле прекрасное - прочерк реки, зажатой в  своих  берегах,  поля  в
первозданной наготе, уже вспаханные, готовые принять  в  себя  семя.  Дорога
круто повернула и на мгновение почти  исчезла,  теперь  мы  ехали  по  лесу.
Разглядев поближе корявые ветви, я поняла, что весна начинается как-то скупо
и нехотя: бледно-зеленые воронки листьев, усыпавшие новые  побеги,  казались
малюсенькими; снова  зарядил  ровный  дождик,  он  обволакивал  не  молочным
туманом, но дымкой, она сгущалась и оседала сплошной серой  пеленой  мелкого
дождя.
     Когда мы вынырнули из леса, мальчик распрямился и молча показал вперед.
Мы  подъезжали  к  ферме  по  кромке  ухоженного  персикового   сада,   чуть
подкрашенного молодой зеленью, но  ничто  не  скрывало  мучительно  мрачного
уродства самого фермерского дома. В техасской равнине, где невысокие взгорки
плавно переходят в ложбины, в "стране холмов", как называют ее фермеры,  дом
был поставлен на самой лысой макушке, словно бы люди  экономно  выбрали  для
своего пристанища место, совершенно непригодное для землепашества.  И  стоял
он там нагой, на виду у всего света незваным  гостем,  неприкаянным  чужаком
даже рядом со службами, толпящимися на его задворках, стоял, насупив  низкие
карнизы и будто окаменев от непогоды.
     Узкие окна  и  крутой  скат  крыши  привели  меня  в  уныние;  хотелось
повернуться и уехать назад. Притащиться в такую даль и ради чего?  -  думала
я; но и назад нельзя, потому что все же здесь не может быть тех мучений,  от
которых я бежала. Однако по мере того, как мы приближались  к  дому,  теперь
почти невидимому - только огонек светился  где-то  сзади,  должно  быть,  на
кухне, - настроение мое менялось, и я снова ощутила тепло  и  нежность  или,
скорее только предвестие, что я - кто знает? - снова смогу ощутить их.
     Фургон подкатил к воротам, и я стала слезать. Но едва я поставила  ногу
на землю, как гигантский черный пес  -  отвратительная  немецкая  овчарка  -
молча прыгнул на меня, и я так же молча  закрыла  лицо  руками  и  отпрянула
назад.
     - Куно, сидеть! - крикнул мальчик, кидаясь к нему. Двери  распахнулись,
и молоденькая рыжеволосая девушка сбежала с крыльца и схватила жуткого зверя
за шиворот.
     - Он не со зла, - сказала она серьезно. -  Что  с  него  взять  -  ведь
собака.
     Просто Луизин любимый щеночек Куно за  год  подрос,  подумала  я.  Куно
скулил, извиняясь, кланялся, рыл передней лапой землю, а девушка,  продолжая
держать его за шкирку, застенчиво и гордо говорила: - Я все учу его. У  него
всегда были дурные манеры, но я его учу.
     Видимо, я приехала перед самым началом вечерних работ. Все мюллеровские
домочадцы, мужчины и женщины, высыпали из дома, и каждый  шел  по  какому-то
неотложному делу. Девушка подвела меня к крыльцу и сказала: - Это  мой  брат
Ганс, - молодой человек приостановился, пожал мне руку и пошел дальше. - Это
мой брат Фриц, - сказала она, и Фриц взял мою руку в свою, тотчас выпустил и
тоже ушел. - Моя сестра Аннетье, - сказала  девушка,  и  молодая  женщина  с
ребенком, которого она небрежно, наподобие шарфа,  перекинула  через  плечо,
улыбнулась и протянула мне руку. Так я жала одну за другой руки,  молодые  и
старые, широкие и узкие,  мужские  и  женские,  но  все  это  были  твердые,
добропорядочные крестьянские руки, теплые и  сильные.  И  у  всех,  кто  мне
встретился, был тот же косой разрез светлых глаз и  волосы  цвета  ячменного
сахара  -  словно  все  они  были  братьями  и  сестрами,  хотя  мимо  меня,
поздоровавшись, прошли уже муж Аннетье и муж другой дочери. В тусклом  свете
просторной, с двумя дверями напротив друг друга, передней, пропахшей  мылом,
я увидела старую мамашу Мюллер, она тоже приостановилась, чтобы  пожать  мне
руку. Высокая, сильная  женщина,  повязанная  треугольной  шалью  из  черной
шерсти, из-под подоткнутых юбок виднелась коричневой  фланели  нижняя  юбка.
Светлые, прозрачные глаза молодежь унаследовала явно не  от  нее.  У  мамаши
Мюллер  глаза  были  черные,  наблюдательные,  пытливые,  волосы,  судя   по
выглядывавшей из-под шали пряди, черные с проседью,  смуглая,  изборожденная
морщинами кожа  задубела,  точно  кора,  и  шагала  мамаша  Мюллер  в  своих
резиновых башмаках размашистым шагом мужчины. На ходу пожав  мне  руку,  она
произнесла с сильным немецким акцентом: "Добро пожаловать" -  и  улыбнулась,
показав почерневшие зубы.
     - А это моя дочка Хэтси, она проводит вас в вашу комнату. - Хэтси взяла
меня, словно малого ребенка, за руку. Я последовала за ней  по  крутой,  как
трап, лестнице, и вот мы уже  в  мансарде,  в  комнате  Луизы,  под  крутыми
скатами крыши. Да, дранка и в самом деле пестрела разноцветными  пятнами.  И
бульварные  романы  были  сложены  в  углу.  В  кои-то  веки  рассказ  Луизы
соответствовал действительности, все казалось знакомым,  и  я  почувствовала
себя по-домашнему.
     - Мама говорит, мы могли бы дать вам комнату получше, но она  написала,
что вам понравится эта, - сказала Хэтси, мягко и неясно произнося слова.
     Я заверила - конечно же, мне нравится. Тут  Хэтси  спустилась  вниз  по
крутой лестнице, и поднялся ее брат - он будто влезал  на  дерево:  сундучок
был у него на голове, а чемодан - в правой руке, я так и не  поняла,  почему
сундучок не обрушился вниз - ведь на левую руку парнишка опирался. Я  хотела
предложить  ему  помощь,  но  побоялась  его  обидеть,  заметив,   с   какой
щеголеватой легкостью он бросал багаж на станции - сильный мужчина показывал
свой  номер  перед  слабосильными  зрителями.  Парнишка  поставил   ношу   и
выпрямился, повел плечами - он лишь слегка задохнулся. Я поблагодарила  его;
он сдвинул шапку на затылок, а потом вернул ее на место - что я  приняла  за
своего рода вежливый ответ - и затопал вниз. Когда через несколько  минут  я
выглянула в окно, он уже шел через  поле  с  зажженным  фонарем  и  стальным
капканом в руках.
     Я  стала  переделывать  свое  письмо  к  Луизе:  "Мне  начинает   здесь
нравиться. Не совсем понимаю почему, но я прихожу  в  себя.  Может  быть,  я
смогу рассказать тебе потом..."
     Звуки немецкой речи под окнами были мне приятны, потому  что  речь  эта
была обращена не ко мне и не предполагала  ответа.  Мои  познания  немецкого
ограничивались тогда пятью маленькими убийственно  сентиментальными  песнями
Гейне,  которые  я  знала  наизусть;  но  это  был  совершенно  иной   язык,
нижненемецкий, испорченный  тремя  поколениями,  прожившими  на  чужбине.  В
десятке миль отсюда, там, где Техас и Луизиана сливаются воедино  в  гниющей
топи болот, подпочвенный пласт которых, разлагаясь,  питает  корни  сосен  и
кедров, двести лет прожила в изгнании колония французских эмигрантов; они не
сохранили в неприкосновенности весь свой обиход, но каким-то чудом  остались
верны главному: они упрямо говорили на своем старом французском языке, столь
же чуждом современному французскому, сколь и английскому. Я провела там одно
прекрасное долгое лето,  познакомилась  со  многими  такими  вот  семьями  и
сейчас, слушая другой язык, тоже не ведомый  никому  на  свете,  кроме  этой
маленькой сельской общины, вспомнила их и поняла, что  снова  попала  в  дом
вечных изгнанников. Это были  основательные,  практичные,  упрямые  немецкие
земледельцы, и куда бы ни забросила их судьба, они глубоко вонзали  в  землю
свои мотыги и прочно укоренялись, потому что жизнь  и  земля  были  для  них
единым, нерасторжимым целым; но никогда, ни  при  каких  обстоятельствах  не
смешивали они свою национальность с местом, где поселились.
     Мне нравились их густые теплые голоса, и было так приятно не  понимать,
что они говорят. Я люблю  эту  тишину,  она  несет  свободу  от  постоянного
давления чужих умов, мнений и чувств, покой, возможность на воле собраться с
мыслями, вернуться к собственной сути, а это ведь всякий  раз  откровение  -
понять, что за существо в конечном счете мною правит и за меня решает,  даже
если кто-нибудь - хоть бы и я - мнит, будто решает сам; мало-помалу оно, это
существо, отбросит все, кроме того единственного, без чего я не могу жить, и
тогда заявит: "Я - все, что у  тебя  осталось,  возьми  меня".  На  время  я
прислушалась к приглушенным  звукам  незнакомого  языка  -  он  был  музыкой
безмолвия; подобно крику лягушек или шуму ветра, он мог тронуть, задеть,  но
не ранить.
     Когда дерево катальпы под моим окном распустится, оно  закроет  вид  на
службы и дальше - на ширь полей,  заметила  я.  А  расцветши,  ветви  станут
заглядывать в  мое  окно.  Но  сейчас  они  как  тонкий  экран,  за  которым
пятнистые, рыжие с белым, телята беззаботно топчутся  около  потемневших  от
непогоды навесов. Бурые поля скоро опять зазеленеют; промытые  дождями  овцы
стали пепельно-серыми. Вся прелесть пейзажа была сейчас в  просторе  долины,
волнами откатывающейся к опушке леса. Как на всем,  что  не  любо,  на  эгой
затерявшейся вдали от моря земле лежала печать заброшенности;  зима  в  этой
части юга -  предсмертная  мука,  не  то  что  северный  смертельный  сон  -
предвестник  непременного  воскресения.  А  на  моем  юге,  в  моей  любимой
незабвенной стороне, стоит земле чуть  пошевелиться  после  долгой  болезни,
открыть глаза между двумя вздохами  -  между  ночью  и  днем,  -  и  природа
возрождается весенним взрывом, весной  и  летом  сразу,  цветами  и  плодами
одновременно под сводом сверкающих синих небес.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1611 сек.