Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы

Скачать ​ Портер Кэтрин Энн - Рассказы



     Свежий ветер снова предвещал к вечеру тихий ровный дождик. Голоса внизу
исчезли и опять возникли, теперь они доносились то со двора, то  со  стороны
служб. По тропинке к коровнику тяжело ступала мамаша Мюллер, Хэтси бежала за
нею следом. Старуха несла молочные бидоны с железными запорами на деревянном
коромысле, перекинутом через плечо, дочь - в каждой руке по ведру. Стоило им
отодвинуть кедровые брусья, как коровы, пригибаясь к земле, толпою  ринулись
с поля, а телята, жадно открывая рот, поскакали каждый к своей матке.  Потом
началась баталия: голодных, но уже получивших свою  скудную  долю  детенышей
оттаскивали от материнского вымени. Старуха щедро  раздавала  им  шлепки,  а
Хэтси тянула телят за веревки, и ноги ее разъезжались в грязи, коровы мычали
и грозно размахивали рогами, телята же орали как непослушные  дети.  Длинные
золотистые косы Хэтси мотались по плечам, ее смех весело звенел над сердитым
мычанием коров и хриплыми окриками старухи.
     Снизу, от кухонного крыльца, доносился плеск воды, скрип насоса, мерные
мужские шаги. Я сидела у окна и смотрела, как медленно наползает темнота и в
доме постепенно зажигаются огни. У лампы в моей комнате  на  резервуаре  для
керосина была ручка, словно  у  чашки.  На  стене  висел  фонарь  с  матовым
стеклом. Кто-то под самой моей  лестницей  звал  меня,  и  я,  глянув  вниз,
увидела смуглое лицо молодой  женщины  с  льняными  волосами;  она  была  на
сносях; цветущий годовалый мальчуган пристроился  у  нее  на  боку;  женщина
придерживала его одной рукой,  другую  же  подняла  над  головой,  и  фонарь
освещал их лица.
     - Ужин готов, - сказала она и подождала, пока я спущусь.
     В большой квадратной комнате все семейство собралось за длинным столом,
покрытым простой скатертью в красную клетку; на обоих концах его  сгрудились
деревянные тарелки, доверху наполненные дымящейся  пищей.  Калека  служанка,
прихрамывая, расставляла кувшины с молоком. Голова ее пригнулась так  низко,
что лица почти не было видно, и все  тело  было  как-то  странно,  до  ужаса
изуродовано - врожденная болезнь, подумала я, хотя она выглядела  крепкой  и
выносливой. Ее узловатые руки непрерывно дрожали, голова тряслась под  стать
неугомонным локтям. Она поспешно ковыляла вокруг стола, разбрасывая тарелки,
увертываясь от всех, кто стоял на ее пути; никто не посторонился, не дал  ей
дорогу, не заговорил с ней, никто даже  не  взглянул  ей  вслед,  когда  она
скрылась на кухне.
     Затем мужчины шагнули к своим стульям. Папаша Мюллер  занял  патриаршее
место во главе стола, мамаша Мюллер вырисовывалась  за  ним  темной  глыбой.
Мужчины помоложе сидели с одной стороны, за женатыми, прислуживая им, стояли
жены, ибо время, прожитое тремя поколениями на этой земле,  не  пробудило  в
женщинах самосознания, не изменило древних обычаев.  Два  зятя  и  три  сына
прежде чем приступить к еде, опустили закатанные рукава. Только что  вымытые
лица их блестели, расстегнутые воротнички рубашек намокли.
     Мамаша Мюллер указала на меня,  затем  обвела  рукой  всех  домочадцев,
быстро называя их имена. Я была чужой и гостьей, и потому меня  посадили  на
мужской стороне стола, а  незамужняя  Хэтси,  чье  настоящее  имя  оказалось
Хульда, была посажена на детской стороне и приглядывала за  ребятишками,  не
давая им шалить. Детям было от двух до десяти лет, и их было пятеро  -  если
не считать того, что за отцовым стулом оседлал бок матери, -  и  эти  пятеро
принадлежали двум замужним дочерям. Дети ели с волчьим аппетитом,  поглощали
все подряд, то и дело тянулись к сахарнице - им все хотелось подсластить;  в
полном упоении от еды, они не обращали никакого внимания на  Хэтси,  которая
воевала с ними, пожалуй, не менее энергично, чем с телятами, и почти  ничего
не ела. Лет семнадцати, слишком худая, с  бледными  губами,  Хэтси  казалась
даже хрупкой - может быть, из-за волос цвета сливочного масла,  блестящих  и
будто в полоску -  прядка  посветлее,  прядка  потемнее,  -  типичных  волос
немецкой  крестьянки.  Но  была  у  нее  мюллеровская  широкая  кость  и  та
чудовищная энергия, та животная сила, которая словно бы присутствовала здесь
во плоти; глядя на скуластое  лицо  папаши  Мюллера,  на  его  светло-серые,
глубоко посаженные желчные глаза,  было  легко  проследить  за  этим  столом
семейное сходство; и становилось ясно, что ни один из  детей  бедной  мамаши
Мюллер не удался в нее - нет здесь ни одного  черноглазого,  отпрыска  южной
Германии. Да, она родила их - но и только;  они  принадлежат  отцу.  Даже  у
смуглой беременной Гретхен, явной любимицы семьи, с  повадками  балованного,
лукаво-улыбчивого ребенка и видом довольного, ленивого  молодого  животного,
постоянно готового зевнуть, - даже у нее волосы были цвета топленого  молока
и все те же раскосые глаза. Сейчас она  стояла,  привалив  ребенка  к  стулу
своего мужа, и время от  времени  левой  рукой  доставала  через  его  плечо
тарелки и заново наполняла ее.
     Старшая дочь, Аннетье, носила своего новорожденного младенца на  плече,
и он преспокойно пускал слюни за ее спиной, пока она накладывала мужу еду из
разных тарелок и мисок. Порой взгляды супругов встречались, и тогда лица  их
озаряла мягкая улыбка, а в глазах светилось скрытое тепло -  знак  долгой  и
верной дружбы.
     Папаша Мюллер не допускал и мысли, что  его  замужние  и  женатые  дети
могут покинуть дом. Женись, выходи замуж - пожалуйста; но разве это причина,
чтобы отнять у него сына или дочь? У него всегда найдется работа и кров  для
зятя, а со временем - и для  невесток.  Аннетье,  наклонившись  над  головой
мужа, объяснила мне через  стол,  что  к  дому  с  северо-восточной  стороны
сделали пристройку для Хэтси: она будет жить там, когда выйдет замуж.  Хэтси
очень мило порозовела и уткнулась носом в тарелку,  потом  отважно  вскинула
голову и сказала: "Jah, jah {Да, да, (искаж. нем.).}, замуж, уже скоро!" Все
засмеялись, кроме мамаши Мюллер, которая заметила  по-немецки,  что  девушки
никогда не ценят отчего дома - нет, им  подавай  мужей.  Казалось,  ее  укор
никого не обидел, и Гретхен сказала: очень приятно, что  я  буду  у  них  на
свадьбе. Тут Аннетье вспомнила и сказала по-английски,  обращаясь  ко  всему
столу, что лютеранский пастор посоветовал ей чаще бывать в церкви и посылать
детей в воскресную школу, - а бог за это благословит ее  пятого  ребенка.  Я
снова пересчитала, и правда: с неродившимся ребенком Гретхен всего за столом
детей до десяти лет оказалось восемь; несомненно, кому-то  в  этой  компании
понадобится благословение. Папаша Мюллер произнес короткую речь, обращаясь к
своей дочери на немецком языке, потом повернулся ко мне и сказал:
     - Я говорю - сойти с ума ходить в церковь и платить  священнику  добрый
деньги за его чепуха. Пускай он мне платит за то, что я пойти слушать, тогда
я ходить. - И глаза его с внезапной  свирепостью  сверкнули  над  квадратной
рыжей с проседью бородой, которая росла от самых скул. - Он,  видно,  думает
так: мое время ничего не стоит? Ну ладно! Пускай сам мне платить!
     Мамаша Мюллер неодобрительно фыркнула и зашаркала ногами.
     _ Ах, ты фее такое гофоришь, гофоришь. Фот когда-нибудь пастор  слушает
и станет сильно сердитый. Что будем делать, если откажется крестить детей?
     - Дай ему хороший деньги, он будет крестить, - крикнул папаша Мюллер. -
Фот уфидишь.
     - Ну, ферно, так и есть, - согласилась мамаша Мюллер. - Только лучше он
не слышать!
     Тут разразился шквал немецкой речи, ручки ножей застучали по  столу.  Я
уж и не пыталась разобрать слова, только наблюдала за лицами. Это  выглядело
жарким боем, но в чем-то они соглашались. Они были  едины  в  своем  родовом
скептицизме, как и во всем прочем.  И  меня  вдруг  осенило,  что  все  они,
включая зятьев, - один человек, только в разных  обличьях.  Калека  служанка
внесла еще еду, собрала тарелки и, прихрамывая, выбежала вон; мне  казалось,
в этом доме она - единственная цельная личность. Ведь и я сама  чувствовала,
что расчленена на множество кусков, я оставляла или теряла  частицы  себя  в
каждом месте, куда приезжала, в каждой жизни, с  которой  соприкоснулась,  а
тем более со смертью каждого близкого,  уносившего  в  могилу  толику  моего
существа. А вот служанка - эта была цельной, она существовала сама по себе.

     Я с легкостью пристроилась где-то  на  обочине  мюллеровского  обихода.
День Мюллеров начинался очень рано, завтракали при желтоватом свете лампы, и
серый влажный  ветер  по-весеннему  мягко  веял  в  открытые  окна.  Мужчины
проглатывали последнюю чашку дымящегося кофе уже стоя  в  шляпах,  запрягали
лошадей и на заре выезжали в  поле.  Аннетье,  перекинув  толстого  младенца
через плечо, ухитрялась одной рукой подмести  комнату  или  убрать  постель;
день не успевал еще заняться, а она, бывало, уже со всем по дому  управилась
и идет во двор ухаживать за курами и поросятами. Но то и дело возвращается с
корзиной только что вылупившихся цыплят - жалких комочков  мокрого  пуха,  -
кладет их на стол у себя в спальне и  весь  первый  день  их  жизни  с  ними
нянчится. Мамаша Мюллер гигантской  горой  передвигалась  по  дому,  отдавая
распоряжения направо и налево;  папаша  Мюллер,  оглаживая  бороду,  зажигал
трубку  и  отправлялся  в  город,  а  вдогонку  ему  неслись  напутствия   и
наставления мамаши Мюллер касательно домашних нужд. Он будто и не слышал их,
во  всяком  случае,  не  подавал  виду,  но  когда  через  несколько   часов
возвращался, выяснялось,  что  все  поручения  и  распоряжения  выполнены  в
точности.
     Я стелила постель, убирала мансарду, и тут оказывалось, что делать  мне
совершенно нечего, и тогда, чувствуя свою полную бесполезность, я скрывалась
от этой вдохновенной суеты и шла на прогулку. Но  покой,  почти  мистическая
неподвижность мышления этого семейства  при  напряженной  физической  работе
мало-помалу передавались мне, и я с молчаливой  благодарностью  чувствовала,
как скрытые болезненные узлы моего  сознания  начинают  расслабляться.  Было
легче дышать, я могла даже поплакать. Впрочем, через несколько дней мне  уже
и не хотелось плакать.
     Как-то утром я увидела,  что  Хэтси  вскапывает  огород,  и  предложила
помочь ей засеять грядки; Хэтси согласилась.  Каждое  утро  мы  работали  на
огороде по нескольку часов и я, согнувши спину, жарилась на  солнце  до  тех
пор, пока не начинала приятно кружиться голова. Дни я уже  не  считала,  они
были все на одно лицо, только с приходом весны менялись краски да земля  под
ногами становилась прочнее - это выпирали наружу набухшие сплетения корней.
     Дети, такие шумные за столом, во дворе вели себя смирно, с головой уйдя
в игры. Вечно они месили глину и лепили караваи и  пирожки,  проделывали  со
своими истрепанными  куклами  и  изодранными  тряпичными  зверями  все,  что
положено в жизни. Кормили их, укладывали спать, потом будили кормили  снова,
приобщали к домашней работе и стряпали вместе с ними новые караваи из глины;
или впрягались в свои тележки и галопом неслись за дом,  под  сень  каштана.
Тогда дерево становилось "Турнферайном" {Турнферайн -  гимнастический  союз,
гимнастическое общество (нем.).}, а они снова превращались  в  людей:  важно
семенили в танце, запрокидывая воображаемые  кружки,  пили  пиво.  И  вдруг,
чудом снова обернувшись лошадьми, впрягались  в  тележки  и  неслись  домой.
Когда их звали к столу или спать, они шли так же послушно, как  их  куклы  и
тряпичные звери. А матери опекали их с бессознательной терпеливой нежностью.
С истовой преданностью кошек своим котятам.
     Иногда я брала предпоследнего - двухлетнего - младенца Аннетье и  везла
его в коляске через сад, ветви которого покрылись бледно-зелеными  побегами,
и немного дальше по проулку. Потом я  сворачивала  на  другую,  более  узкую
аллейку, где было меньше колдобин,  и  мы  медленно  двигались  между  двумя
рядами тутовых деревьев,  с  которых  уже  свисало  что-то  вроде  волосатых
зеленых гусениц. Ребенок сидел, укутанный во фланель и  пестрый  ситец,  его
раскосые голубые глаза сияли из-под чепца, а лучезарная улыбка  обнаруживала
два нижних зуба. Иногда другие дети тихо шли за нами. Когда  я  поворачивала
назад, они тоже послушно поворачивали, и  мы  возвращались  к  дому  так  же
степенно, как пускались в путь.
     Узкая аллейка, оказалось, вела к реке, и мне  нравилось  гулять  здесь.
Почти каждый день я шла по опушке голого леса,  жадно  высматривая  признаки
весны. Как ни малы, как ни постепенны были перемены,  а  все  же  однажды  я
заметила, что ветви ивы и ежевичные побеги разом покрылись мелкими  зелеными
точечками; за одну ночь - или мне так показалось? - они стали другого цвета,
и я знала, что назавтра вся долина, и лес, и берег реки  мгновенно  оперятся
золотом и зеленью, струящейся под весенним ветерком.
     Так оно и случилось. В тот день я задержалась на речке до темноты и шла
домой по болотам; совы  и  козодои  кричали  у  меня  над  головой  странным
нестройным хором, и где-то далеко-далеко им отвечало смутное  эхо.  *В  саду
все деревья  расцвели  светлячками.  Я  остановилась  и,  пораженная,  долго
любовалась ими, потом медленно двинулась  дальше  -  ничего  прекраснее  мне
никогда не приходилось видеть. Деревья только  что  зацвели,  и  под  тонким
покровом ночи на неподвижных ветвях  гроздья  цветов  дрожали  в  беззвучном
танце слегка раскачивающегося света,  кружились  воздушно,  как  листья  под
легким ветерком, и размеренно, как вода в фонтане.  Каждое  дерево  расцвело
этими живыми пульсирующими огоньками, неверными и холодными, точно  пузырьки
на воде. Когда я открывала  калитку,  руки  мои  тоже  светились  отблесками
фосфорического сияния. Я обернулась - золотистое мерцание не исчезло, это не
был сон.
     В столовой Хэтси на коленях мыла тяжелой тряпкой пол.  Она  всегда  его
мыла поздно вечером, чтобы мужчины своими тяжелыми сапогами не  наследили  и
утром пол был безукоризненно чистым. Повернув ко мне молодое, оцепеневшее от
усталости лицо, она громко позвала: - Оттилия! Оттилия!  -  и  не  успела  я
открыть рот, как она сказала: - Оттилия покормит  вас  ужином.  Все  готово,
ждет вас. - Я попыталась возразить, что не голодна,  но  она  настаивала:  -
Нужно есть. Немного раньше, немного позже - не беда. - Она села на  корточки
и, подняв голову, глянула за окно, в сад. Улыбнулась,  помолчала  и  сказала
весело: - Вот и весна пришла. У нас каждую  весну  так  бывает.  -  И  снова
нагнулась, окуная тряпку в большое ведро с водой.
     Калека служанка, едва не падая на скользком полу, принесла мне  тарелку
чечевицы с сосисками и рубленую красную капусту. Все было горячее,  вкусное,
и  я  взглянула  на  нее  с  искренней  благодарностью  -   оказывается,   я
проголодалась. Так, значит, ее зовут Оттилия? Я сказала: - Спасибо! - Она не
может говорить. - Хэтси сообщила об этом как  о  чем-то  обыденном.  Измятое
темное лицо Оттилии не было ни  старым,  ни  молодым,  просто  его  вдоль  и
поперек бороздили  морщины,  не  имеющие  отношения  ни  к  возрасту,  ни  к
страданиям; обыкновенные морщины, бесформенные, потемневшие - словно бренную
плоть скомкал безжалостный кулак. Но и на этом изуродованном лице я  увидела
те же выступающие скулы и косую прорезь  бледно-голубых  глаз;  зрачки  были
огромные, напряженно-тревожные,  будто  она  заглядывала  в  пугающую  тьму.
Поворачиваясь, Оттилия сильно ударилась о  стол,  ее  иссохшие  руки  ходили
ходуном, согнутая спина дрожала - и с бессмысленной поспешностью, словно  за
ней гнались, бросилась вон из комнаты.
     Хэтси снова приподнялась с колен, откинула назад косы и сказала:
     - Вот такая у нас Оттилия. Теперь она уже не больна. Она такая,  потому
что маленькой очень  болела.  Но  работать  она  может  не  хуже  меня.  Она
стряпает. Только говорить понятно не умеет.
     Хэтси встала на колени, согнулась и опять принялась усердно тереть пол.
Вся она была словно сплетение тонких, туго натянутых связок и прочных, точно
гибкая сталь, мышц. Она весь свой век будет работать до седьмого пота, и  ей
даже в голову не придет, что  можно  жить  иначе;  ведь  все  вокруг  всегда
работают, потому что впереди еще уйма дел. Я поужинала,  отнесла  тарелку  и
поставила на стол в кухне. Оттилия сидела на табурете, сунув ноги в открытую
топку погасшей печки; руки у нее были сложены на груди, голова покачивалась.
Она не видела и не слышала, как я вошла.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0497 сек.