Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Тупицын Юрий - Инопланетянин

Скачать Тупицын Юрий - Инопланетянин



СЮРПРИЗ

   На  следующий  день,  в  десять  часов  утра,  полковник  Мейседон  под
благовидным предлогом ушел со службы и отправился к  свободному  художнику
Роберту Флинну. Флинн не  был  знаменитостью,  но  отнюдь  не  прозябал  в
неизвестности. Он работал в  ставшей  теперь  традиционной  и  тривиальной
абстракционистской манере, его картины выставлялись и покупались. Художник
имел собственный двухэтажный современный дом, к которому  по  его  личному
проекту была пристроена традиционная мастерская со стеклянной крышей.  Дом
этот, по словам самого Флинна, обошелся ему в кругленькую сумму  -  что-то
около сорока тысяч долларов. Однажды Мейседон  побывал  на  парти  в  этом
доме, на очень шумном и очень разношерстном сборище лиц  обоего  пола.  Он
был представлен хозяину и любопытства ради заглянул  в  мастерскую,  стены
которой были сплошь увешаны только что начатыми,  полузаконченными  и  уже
законченными картинами. Роберт  Флинн,  бородатый  здоровяк  лет  тридцати
пяти, ростом поболее шести футов и весом никак не  менее  двухсот  фунтов,
был простым парнем,  чуждым  всех  и  всяческих  условностей.  Но  за  его
простецкими, нарочито грубоватыми  манерами  Мейседон  без  особого  труда
угадал тонкую, легко ранимую  натуру.  Мейседон  это  понял,  когда  Флинн
демонстрировал в мастерской некоторые из своих работ. Он говорил о них как
бы  мимоходом,  снисходительно-небрежным  тоном,  называя  их   "очередная
мазня", "самовыражение после ленча", "полуночные страсти" и в  этом  роде.
Но Мейседон, хорошо знакомый  с  теорией  и  практикой  допросов,  обратил
внимание на вазомоторные реакции художника, на нервозность его  рук.  Руки
художника,  здоровенные,  по-своему  деликатные,  отлично  вылепленные   и
проработанные лапы, не знали ни секунды покоя. Они переплетались пальцами,
потирали одна другую, плавали, а то и  взлетали  в  воздух  выразительными
жестами. Заметил Мейседон и то, как легко соглашается Флинн с  замечаниями
так называемых  знатоков,  торопясь  при  этом  расстаться  с  критикуемым
объектом и перейти к  следующей  картине.  Заметил,  как  оживлялось  лицо
художника и вспыхивали глаза, когда он слышал не формальные,  а  настоящие
слова одобрения. Полковнику подумалось, что и  свою  пышную  бороду  "а-ля
Руссос" художник отпустил отчасти для того, чтобы скрыть мимику подвижного
лица и таким образом уберечь свои чувства от  холодного  созерцания  чужих
глаз.
   Мейседон  с  живописью  был  знаком  весьма  поверхностно  и  столь  же
поверхностно в ней разбирался, но как человек неглупый  и  самолюбивый  не
отказывал себе в удовольствии и об этом предмете иметь собственное мнение.
Некоторые из  картин  Флинна,  в  которых  абстрактные  мотивы  причудливо
сочетались с реалистическими, ему понравились.  В  особенности  одна.  Эта
картина  состояла  из  двух  небольших  полотен,  художники  называли   ее
диптихом. На первом полотне в несколько условной  манере  была  изображена
юная  девушка,  почти  подросток,  мечтательно  и  рассеянно   созерцавшая
совершенно реалистический пейзаж: излучину  реки,  зеленый  цветущий  луг,
холмы  и  заходящее  солнце  у  самого  горизонта.   На   втором   полотне
изображалась  та  же  девушка,  повзрослевшая  на  несколько  лет.  На  ее
по-прежнему красивом лице были тонко подчеркнуты  следы  опустошенности  и
порока. Лиричный пейзаж  оказывался  смятой,  уносимой  ветром  картинкой,
нарисованной   на   листе   бумаги,   а   за   этой   картинкой    вставал
абстрагированный, полный ужаса город, на фоне которого  как  бы  в  тумане
рисовалось грубоватое и насмешливое мужское лицо. Эта картина  подверглась
особенным нападкам со стороны знатоков. Флинна обвиняли в литературщине  и
примитивизме, в эклектизме и недопустимом смешении  разных  стилей  и  Бог
знает еще в чем. В противовес обыкновению Флинн пытался было возражать, но
его атаковали столь дружно и активно, что он  быстренько  перестроил  свои
возражения на шутливый лад, однако эти шутки звучали не очень-то весело.
   Непонятно почему, но Мейседон вдруг  рассердился  на  этих  знатоков  и
снобов,  корчащих  из  себя  адептов  современного  искусства.  Дождавшись
относительной паузы в их  разговоре,  он  громко  и,  по  всей  видимости,
вызывающе заявил, что ему лично,  не  художнику,  а  простому  американцу,
диптих очень нравится. Повысив голос и не давая  себя  перебить,  Мейседон
постарался  как  мог  обосновать  свою  точку  зрения  и  предрек  картине
несомненный успех. Неожиданно его поддержал  один  из  самых  авторитетных
ценителей. Он сказал,  что  в  диптихе  действительно  есть  искра  Божья,
которая должна привлекать сердца простых людей. Главным образом он  упирал
на то,  что  глас  народа  -  это  глас  Божий.  Долой  слюнявое  салонное
искусство! Спор разгорелся с новой силой, все более приобретая отвлеченный
характер, Мейседон участия в нем больше не принимал.
   Когда  гости  художника,  покончив  с  осмотром  мастерской,   занялись
сандвичами, орешками и выпивкой, Флинн с бутылкой мартини в  руках,  -  он
небрежно  держал  ее  на  весу  за  горлышко  двумя  пальцами,  -  отыскал
Мейседона.
   - Я бы хотел выпить с вами, мистер... э-э? - Флинн  застенчиво  поскреб
себе бороду.
   - Генри. Просто Генри, - с улыбкой сказал Мейседон и подставил рюмку. -
С удовольствием.
   - О'кей, просто Генри, - согласился художник, наполняя рюмки. - А  меня
зовут Роб. Просто Роб. Заходите как-нибудь, Генри. Буду рад.
   - О'кей. Зайду.
   Улыбаясь друг другу, они выпили  по  глотку  мартини,  но  намечавшийся
разговор  не  получился  -  помешали.  Мейседон  действительно   собирался
навестить художника, он был ему по-человечески  симпатичен,  но  визит  не
состоялся - помешало неожиданное обстоятельство.
   Как-то Мейседон был с Сильвией на концерте симфонической музыки. Честно
говоря, музыку эту Мейседон терпеть не мог, да и Сильвия  не  очень-то  ее
любила,  но  это  был  один  из  концертов  знаменитого   филадельфийского
оркестра,  которым  дирижировал  какой-то  известнейший  музыкант,  не  то
русский, не то немец, а может быть,  и  еврей,  так  что  посещение  этого
мероприятия было делом престижным. В антракте,  ненадолго  отлучившись  от
жены и затем отыскивая ее в праздничной, разодетой толпе  людей,  Мейседон
вдруг с удивлением обнаружил, что она очень  оживленно  беседует  с  Робом
Флинном. На Флинне  был  строгий  вечерний  костюм  с  белой  гвоздикой  в
петлице, но борода и манера  поведения  были  точно  такие  же,  как  и  в
мастерской. Мейседон хотел подойти, но что-то удержало его, его  покоробил
рисунок их разговора. Собственно, ничего бросающегося в глаза не было,  но
Мейседон сразу уловил оттенок  интимности,  доверительности  в  их  позах,
улыбках, в слишком подчеркнутой близости лиц. Заметил Мейседон и  то,  как
Флинн непринужденно, как бы по праву, по-хозяйски взял Сильвию выше  локтя
за обнаженную руку,  и  как  Сильвия  приняла  это  как  нечто  совершенно
естественное  и  даже  желанное.  Неприятное,  еще  неосознанное  ревнивое
чувство шевельнулось в  груди  у  Мейседона,  но  подошел  знакомый,  и  в
разговоре с ним это чувство если и не растаяло вовсе, то заметно  выцвело.
Тем не менее он суховато-язвительно поинтересовался у Сильвии, с  кем  это
она так мило беседовала во время антракта.
   - О, с целой кучей людей, - пожала она обнаженными плечами.
   - Я говорю о рослом бородатом мужчине.
   - Да ты посмотри, сколько тут рослых и бородатых!
   И в самом деле, бороды тогда, что называется, вошли  в  моду,  особенно
среди художников, музыкантов и других  служителей  муз,  поэтому  примета,
указанная Мейседоном, была не очень-то  характерной.  Мейседон  постарался
забыть об этой историйке, но если у него раньше и мелькала иногда мысль  о
посещении Флинна, то теперь она уже больше не возникала.
   Именно об этой театральной  истории  и  о  Роберте  Флинне  и  вспомнил
Мейседон, терзаясь муками сомнений и ревности после разговора со  стариком
Милтоном. Почему бы не поговорить с художником? Судя по всему, это честный
и откровенный человек. Вряд  ли  он  был  тем  самым  любовником,  который
вскружил голову бедной Сильвии, она по меньшей мере лет на  десять  старше
Флинна. Если между ними что-то и было, то легкая интрижка, не более  того.
Но можно надеяться, что Флинну  хоть  что-нибудь  да  известно  о  тайной,
неизвестной Мейседону жизни  Сильвии.  Генри  никогда  бы  не  решился  на
откровенный разговор такого рода с человеком из своей  среды,  с  офицером
или бизнесменом, но Флинн -  совершенно  иное  дело.  Он  был  художником,
представителем мира богемы; обычные условности, определяемые хорошим тоном
и так называемыми правилами приличия, в представлении полковника  на  него
не распространялись.
   У Мейседона была  тренированная  память  профессионального  разведчика,
поэтому он без особого  труда  отыскал  оригинальный  дом  художника.  Ему
открыла женщина средних лет, Мейседон затруднился бы сказать,  какую  роль
она играла в этом доме и кем приходилась хозяину: матерью,  служанкой  или
сестрой, ясно было только, что это не жена. Собственно, Мейседон не  знал,
женат та художник,  но  именно  с  женой  ему  меньше  всего  хотелось  бы
встретиться. Наверное, Мейседон выглядел  достаточно  солидно,  во  всяком
случае,  ему  без  каких  бы  то  ни  было  вопросов  разрешили  пройти  в
мастерскую.  В  ответ  на   приветствие   Мейседона   Флинн   буркнул   не
оборачиваясь: "Доброе утро", - и продолжал работать над холстом.
   В блузе  с  закатанными  по  локоть  рукавами,  с  палитрой  и  кистями
бородатый Флинн выглядел весьма картинно и импозантно. День был пасмурный,
рабочее место подсвечивали софиты, спектр излучения которых  был  подобран
так удачно, что казалось - мастерская освещена утренним солнцем. На холсте
был изображен огромный, во все полотнище,  стилизованно,  но  очень  четко
выписанный женский глаз; бровь, часть щеки и прядка волос  едва  выступали
из туманного полумрака.  Глаз  смотрел  прямо  на  Мейседона  понимающе  и
скорбно, из угла его скатывалась крупная, играющая  веселыми  серебристыми
искрами слеза.
   - Я бы хотел поговорить с вами, мистер Флинн.
   - А я бы не хотел, - рассеянно сказал художник, отступая от картины  на
два шага и меняя кисть.
   - Помнится, вы приглашали меня.
   - Что из того? - Художник прищурился, откинул назад голову, разглядывая
свою работу, и снова приблизился к холсту. - Зайдите в другой раз.
   Но Мейседон отнюдь не был расположен откладывать свой разговор.
   - У меня совершенно неотложное дело, -  проговорил  он  с  тем  большим
нажимом, что сознавал - несет явную нелепицу.
   Флинн резко обернулся, вид у него был  довольно  свирепый;  можно  было
подумать, что в левой руке у него щит, а в правой  -  кинжал,  которым  он
намерен  без  малейшей  жалости  проткнуть  ненавистного  врага.  Мейседон
сдержанно поклонился.
   - Вы что же, не видите, что я работаю? Вы  думаете,  черт  побери,  что
время только для вас деньги? - начав эту сентенцию довольно яростно, Флинн
закончил ее не очень  уверенно.  Хмуря  брови,  он  все  более  пристально
вглядывался в лицо визитера.
   - Видимо, вы забыли меня, - начал было Мейседон, но Флинн  не  дал  ему
договорить. Лицо художника расплылось в широкой улыбке. Он швырнул палитру
и кисти прямо на пол и шагнул к Мейседону.
   - О, Генри! Рад вас видеть!
   После  традиционного  в   таких   случаях   рукопожатия,   фамильярного
похлопывания по плечам и по спине (Мейседону  пришлось  ответить  тем  же)
художник потащил его в уголок мастерской, где стоял  удивительный  стол  в
окружении  не  менее  удивительных  кресел.  Столешница  была  сделана  из
цельного среза дерева оригинальной, очень неправильной, но близкой к кругу
формы диаметром футов около шести,  покоилась  она  на  узловатых  корнях,
словно бы вырастая из пола. А кресла были сооружены из старых пней, причем
сиденья были вырублены в столь  искусной  форме,  что  Мейседон  никак  не
ощутил жесткости дерева, - ему  показалось,  что  он  опустился  в  мягкое
кресло. Ничего подобного Мейседон не видел во время предыдущего  посещения
мастерской.
   - Сам делал, дизайн высшего качества. - Флинн захохотал и похвалился: -
Предлагают бросить живопись и поработать для салонов  финансовых  тузов  и
деловых боссов. Да ну их к черту!
   Художник сел не в кресло, а  прямо  на  стол,  и  пошлепал  ладонью  по
дереву.
   - Клен, трехлетней выдержки. И даром! То есть, я хочу сказать,  что  он
не стоил мне ни цента, только труд и время. Я и хозяину отгрохал такой  же
гарнитурчик. - Флинн небрежно пнул ногой  одно  из  кресел.  -  А  это  из
лиственницы. Вечная  продукция.  Лиственница  -  удивительное  дерево,  со
временем она становится только крепче.
   Художник болтал, а Мейседон вежливо улыбался и думал, как бы  побыстрее
и половчее повернуть  разговор  в  нужную  сторону.  И  опыт,  и  интуиция
подсказывали, что в такой ситуации лучше сразу брать быка за рога.
   - Я ведь к вам по делу. Роб, - сказал он, воспользовавшись паузой.
   - Да ну?
   - И по весьма щекотливому.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0475 сек.