Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Вежинов Павел - Барьер

Скачать Вежинов Павел - Барьер



   Вскоре мы добрались до ресторанчика на Пасарельском водохранилище. Это,
разумеется, никакой не ресторан, а обыкновенная  закусочная.  Правда,  она
славилась своими шашлыками, но сейчас мне было все равно, что есть.  Сбоку
от нее росло во дворе несколько старых деревьев, под  ними  стояли  столы,
конечно,  не  покрытые  скатертями.  Однако  наш  стол  официант  застелил
скатертью и вытянулся рядом с  ним,  как  солдат.  Я  давно  заметил,  что
простые люди относятся ко мне очень почтительно, наверно принимая меня  за
переодетого генерала. А может,  моя  шикарная  машина  внушает  им  особое
уважение. Я заказал шашлыки нам обоим  и  ментовку  себе.  Официант  мигом
принес ментовку.
   Крепость у ментовки небольшая, шоферы ее пьют без опаски.  И  напрасно.
Она иногда  оказывает  весьма  коварное  действие.  Во  всяком  случае,  я
неожиданно для себя захмелел. То ли оттого,  что  был  утомлен  дорогой  и
взволнован. Или просто перегрелся на солнце. И, ощущая приятное кружение в
голове, я вдруг проявил несвойственные мне легкомыслие и бесцеремонность.
   - А что же случилось потом? - спросил я.
   - А что могло случиться? - встрепенулась она.
   - Тебе лучше знать.
   Доротея молчала, словно не слышала меня.
   - Ну же, Доротея! - ободрил я ее. - Тебе нелегко, я понимаю. Но больной
зуб надо рвать разом. Лучше одним махом покончить...
   В этот самый  момент  официант  принес  шашлыки.  Они  так  и  остались
нетронутыми.
   - Вскоре после того, как папа умер, они  поженились,  тайком  от  меня,
конечно. Но хорошо хоть, что не остались жить у нас, а переехали. Они  это
сделали не потому, что были такие уж совестливые, а потому, что были очень
жадные. Мы снимали квартиру, правда,  недорого,  но  все-таки  приходилось
платить. И они решили перебраться  к  Цтану.  Он  сам  так  себя  называл,
проглатывая слог из своего имени - Цветан. А мама звала его Цецо.  Он  был
жутко скупой, дрожал не то что над левом, а над каждой  стотинкой.  С  тех
пор я возненавидела жадных людей, Антоний, не выношу ни их  самих,  ни  их
деньги. Пока будут на свете деньги, люди,  как  бы  они  ни  притворялись,
всегда останутся такими же ничтожными и  мелочными.  У  денег  нет  своего
лица, они таковы, каков человек, в чьи руки  они  попадают.  Есть  грязные
деньги, Антоний, есть ничтожные деньги, есть жалкие деньги. А есть деньги,
у которых нет никакой цены и на них ничего не купишь.  Это  деньги  жадных
людей.
   Помню тот день, когда мы  переезжали  к  Цецо.  Приехал  грузовик,  без
грузчиков, конечно. Мы сами все перетаскали. Мама могла бы лошадь поднять,
такая она была здоровущая. А  Цецо  и  подавно.  Оба  они  набросились  на
мебель, как на добычу. У нас была очень красивая мебель, которая досталась
нам от деда. Они хватали все подряд и тащили по лестнице. То, что не могли
нести, волокли по ступенькам, сопели, пот катился с них градом, шеи у  них
покраснели от натуги.  Только  с  буфетом  они  еле  справились.  Это  был
длинный, громоздкий буфет, из мореного дуба, как объяснял  мне  папа.  Как
сейчас вижу их: ноги раскорячены, глаза выпучены, чуть не  выскакивают  из
орбит. А буфет - ни с места. Колени у них подгибаются, губы побелели,  как
у рыб. Наконец они немножко его приподняли.  И  впервые  поссорились:  они
брызгали слюной, выкрикивая бессвязные,  обидные  слова,  изо  рта  у  них
словно запрыгали жабы, маленькие и зеленые, как  пуговицы  на  кофте.  Мне
опять стало плохо, я заперлась в  уборной  и  рыдала  там,  пока  меня  не
затошнило. Когда меня выволокли оттуда, все вещи уже были погружены.  Все,
Антоний, даже буфет. Прямо не верится, но так это и было. Нужда ведь всему
научит, и такие у тебя силы появляются, что потом диву даешься, откуда они
взялись.
   Дом Цецо был в Ючбунаре. Господи, никогда  до  того  дня,  Антоний,  не
видела  я  такой  хибары  -  маленькая,  покосившаяся,  в  два   окошечка,
кривобокая, точно на детском рисунке. Они до сих пор там живут. Она  и  на
дом-то не походила, а на репу, наполовину торчащую из  земли.  Цецо  сажал
такую во дворе, а осенью меня заставляли  ее  убирать,  и  я  надрывалась,
вытаскивая ее, словно это была не  репа,  а  коренные  зубы.  Домишко  был
старенький, обмазанный глиной, а сверху  выкрашенный  синей,  как  синька,
краской. Но краска уже здорово облупилась, и, когда полили дожди,  домишко
стал похож на грязный мячик. Чтобы войти в него, надо было  спуститься  на
две ступеньки вниз. Не знаю, как  уж  это  получилось  -  то  ли  во  двор
натащили земли, то ли сам домик врос в землю. Другого такого дома не  было
на всей улице. Мама и Цецо снова набросились на мебель. Но  буфет,  как  и
следовало ожидать, в дверь не пролез.  Его  оставили  под  навесом,  он  и
сейчас там стоит. Семь лет он мок под дождями, зимой снегом его  заносило,
летом жгло солнце, а ему хоть бы что. Только немножко  покривился,  а  так
буфет как буфет. Я на него не смею взглянуть, и он на нас не  глядит,  так
мы ему опротивели своим хамством и неблагодарностью. Они,  конечно,  могли
его продать, но все надеялись выиграть  квартиру  по  лотерейному  билету,
тогда и ему бы нашлось место. Так им и надо, что не выиграли, хотя  буфета
мне очень жалко.
   Вот так, Антоний, я и прожила семь лет в  этом  доме.  До  сих  пор  не
понимаю, как он не развалился. Была там  только  одна  большая  комната  и
кухонька. Мы с бабушкой жили в кухне. Она приходилась Цецо не  матерью,  а
бабкой или прабабкой. Было ей лет сто, наверно, а она  и  сама  не  знала,
сколько ей лет. У нее не  было  ни  одного  зуба.  Ни  одного  волоска  на
маленькой птичьей головке.  Была  она  толстая  и  потому  во  сне  громко
храпела. Храпела и днем и ночью, потому что только и делала, что спала или
что-то жевала. Не могу тебе описать, что это был  за  храп.  Иногда  я  по
целым ночам не могла заснуть. Но терпела, даже не возненавидела ее.  Да  и
что мне еще оставалось делать, как не терпеть, терпеть и терпеть?  Другого
выхода у меня не было. Хотя, в  сущности,  был.  Потому  что  я  научилась
летать - с тоски. Ведь с горя чего не сделаешь. Но летать можно только  по
ночам, да и то редко. Что скажут люди, если увидят, как среди бела дня над
крышами летает какая-то сумасшедшая. Хорошо, что  хоть  время  от  времени
меня забирали в больницу к доктору Юруковой, как в санаторий.
   Но больше всего меня изводила ужасная скупость Цецо, да и мамина  тоже,
потому что она скоро стала во всем походить на  него.  Они  говорили,  что
копят на квартиру. Но мне не верилось. Они так жались, что я уверена - они
никогда не потратят из этих денег ни гроша, если только дом и  вправду  не
рухнет. Всю еду в доме Цецо запирал ото всех, даже от мамы. А когда раз  в
неделю он покупал мясо, то очень точно, прямо  до  грамма,  делил  его  на
десять равных частей. Мясо обычно тушили с картошкой, в  медной  посудине,
похожей на таз. Когда мы садились обедать, Цецо клал  себе  четыре  куска,
маме два, а бабушке, мне и близнецам по одному. Не знаю  уж,  к  чему  ему
было так наедаться, когда он целыми днями сидел  без  дела.  За  всю  свою
жизнь он не погасил ни одного пожара, самое большое - растоптал  несколько
окурков в коридорах того учреждения, где он работал. Он был не толстый, но
сил у него было хоть отбавляй. А мама очень похудела. Она теперь  работала
уборщицей в поликлинике и вся пропахла карболкой и еще какой-то  гадостью,
у нее начали расти усы, а руки покрылись бородавками. Я думала, что судьба
или что-то в этом роде накажет и отомстит за папу. Но с ними и до сих  пор
ничего не случилось, мне даже кажется, что они с Цецо счастливы. Вот уж не
понимаю, как это может быть такое  жалкое  счастье.  Или  даже  подленькое
счастье. Но, выходит, есть. А я-то думала, что  единственное  счастье  для
человека - летать!
   Одежды они мне не покупали. Учебников  и  тетрадок  тоже.  Да  мне,  по
правде сказать, они были ни к чему. Память у меня  потрясающая.  Я  ничего
никогда не забываю. Наверно, это и есть, Антоний, нормальная  человеческая
память, а все остальное - отклонение от нормы. По  всем  предметам,  кроме
гимнастики, у меня были  шестерки.  А  мини-юбки,  если  хочешь  знать,  я
изобрела. Я так вытянулась в один год, что платьице у меня  задралось  вот
досюда. Так и ходила с голыми ногами, такими тонкими, как  у  меня  сейчас
руки. Чулок и то у меня не было. Мне покупали одну пару в год, и они все у
меня были штопаны-перештопаны. "Штопать" - это самое для меня  ненавистное
слово, Антоний. Мама все мне рассказывала,  как  один  офицер  женился  на
бедной девушке. Увидел, что она хорошо штопает, сказал: лучшей жены мне не
найти! И они поженились. Сначала мне было обидно, что я так  плохо  одета.
Очень я стыдилась, что я такая оборванная.  Но  сейчас  я  им  благодарна,
честное  слово.  Кем  я  только  в  жизни  не  была!  И   Таис,   и   Зоей
Космодемьянской, и даже Сонечкой Мармеладовой.  А  они  как  были,  так  и
остались никем.
   В первый же год у них родились  близнецы.  Они  были  русые,  кудрявые,
толстенькие, как поросята. И, как  поросята,  по  целым  дням  визжали  от
голода. Я их очень любила, пока они были маленькие.  Кормила  их,  купала,
мыла им розовые заднюшки. Вообще заботилась о них, пока была  здорова.  Но
как-то - им исполнилось уже по шесть лет - я застала их, когда они кое-чем
занимались. Наверняка ничего серьезного не было, так, баловались дети.  Но
никогда в жизни я так не злилась. Сейчас я даже не могу понять, почему.  Я
избила их до синяков.  Цецо  меня  выгнал,  и  я  переселилась  к  доктору
Юруковой. А потом мы встретились с тобой, Антоний, вот и все.


   Она замолчала и принялась жадно пить лимонад. Она  не  выглядела  такой
измученной и подавленной, как в первый раз. Даже какие-то веселые  огоньки
поблескивали в ее ясных глазах. И тогда, все еще необычно возбужденный,  я
снова допустил бестактность:
   - Прекрасно знаешь, что не все!
   - А что еще, Антоний? - взволновалась она.
   - Расскажи про дядю.
   - Нет! - привстав со стула, крикнула она.
   Никогда не  видел  я  ее  такой  -  не  испуганной,  нет,  а  внутренне
напряженной, мертвенно-бледной, с плотно сомкнутыми губами.
   - Нет! - повторила она. - Прошу тебя, Антоний!..
   - Конечно, конечно! - не меньше ее взволновался я. -  Не  хочешь  -  не
надо!
   Мы  посидели  еще  немного  и  уехали,  но  настроение  у   нас   снова
испортилось.
   С этого дня что-то изменилось в наших отношениях.  Они  стали  проще  и
естественнее. И жизнь наша стала естественнее. Доротея возвращалась  домой
запыхавшаяся и разрумянившаяся, быстро прибирала  квартиру.  У  меня  было
странное ощущение, что предметы, к которым прикасались ее  руки,  обретали
невесомость  и  сами  становились  на  свои  места.  Иногда   она   читала
что-нибудь, что попадалось ей под руку в моей  библиотеке,  но  только  не
романы. Иногда бралась за  ноты.  Но  я  заметил,  что  уже  без  прежнего
увлечения. Все чаще она включала магнитофон. Иногда  часами  расспрашивала
меня о композиторах,  особенно  о  Чайковском.  Я  недоумевал,  о  чем  ей
рассказывать, а о чем промолчать, особенно когда речь шла о его  женитьбе.
Слушала она внимательно, сама, вероятно, догадываясь о недосказанном.  Или
по крайней мере мне так казалось.
   Я очень к ней привык, скучал, когда ее  не  было  дома.  Не  вздрагивал
нервно, когда случайно касался ее руки. Не пугался, когда порой она часами
молчала. Или часами наблюдала за полетом птиц. Каждый день мы выходили  на
террасу, сидели там, пока  не  заблестят  звезды.  Только  теперь  я  стал
замечать, как много на  свете  птиц.  А  ворон  даже  больше,  чем  нужно.
Безошибочно я различал только ласточек, в основном  по  их  стремительному
полету. Но Доротея была замечательным орнитологом и о птицах знала едва ли
не больше иного старшего научного сотрудника. Не столько об  их  строении,
сколько о характере и привычках. Она говорила о них  как  о  людях,  с  их
жизнью, судьбой, даже мечтами. И это меня ничуть не  поражало.  Иногда  по
ночам без всякого страха я думал, что, возможно, и я уже не в  своем  уме.
Но мне так приятно жилось, что ни о чем другом я и не мечтал.
   Мы ходили куда-нибудь ужинать обычно на террасу ночного ресторана.  Она
предпочитала этот ресторан, хотя и не возражала, если я предлагал пойти  в
другое место. Пожалуй, посидеть в приятной обстановке нарядного зала  было
единственным ее развлечением. Я прекрасно понимал  ее,  ведь  я  видел  ее
палату в больнице. Теперь  она  вела  себя  непринужденно,  смеялась  моим
шуткам, ела с аппетитом.  Только  когда  кто-нибудь  из  моих  друзей  или
знакомых случайно подсаживался к нашему столику, она хмурилась,  держалась
с ними недружелюбно, почти грубо.
   А в остальном она становилась все приветливей и спокойней. И главное  -
проще. Она немного поправилась,  если  судить  по  ее  чуть  округлившимся
щекам. Я радовался переменам в ней, уверенный, что она постепенно обретает
настоящее душевное здоровье. Наконец-то у нее был свой дом,  и  я  считал,
что пока этого вполне достаточно. Мне не  хотелось  думать,  чем  все  это
кончится, важно было, чтобы она выздоровела окончательно.
   Снова наступил день, в который я обычно относил деньги жене. Но на  сей
раз я предварительно позвонил по телефону, чтобы подготовить почву. Мне не
хотелось выслушивать ругань и оскорбления.
   - Послушай, Надя, - сказал я миролюбиво, - прошу тебя, если можно,  без
дурацких выходок.
   - Ну, знаешь, - ответила она сухо. - Хочешь - приходи, не хочешь  -  не
надо. Только без ультиматумов.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0561 сек.