Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Вежинов Павел - Барьер

Скачать Вежинов Павел - Барьер




   А вообще-то он был неплохой человек, Антоний, набожный и добрый.  Зимой
собирал со стола крошки и  кормил  воробьев  и  голубей.  Очень  он  любил
голубей, так нежно их гладил, только в глазах у него  при  этом  появлялся
какой-то странный блеск. Но, в общем, чем же он был плохой? Глаза  у  него
постоянно слезились, как у папы, может, потому, что его тоже бросила жена.
Мы жили совсем одни в пустом доме, нет, не в доме, а на  этаже,  но  разве
этого мало? Иногда мне было  жутко.  Чаще  я  его  жалела,  такой  он  был
ничтожный и  гадкий.  Мне  было  его  жалко,  даже  когда  он  кашлял  или
сморкался. Очень смешно он сморкался: весь синел, а глаза чуть не вылезали
на лоб. Я все думала, что он не сегодня-завтра умрет, но он и  сейчас  жив
и, может, даже не постарел нисколечки. Должна тебе сказать, что  папа  его
не любил и никогда не водил меня к нему. Дядя  был  невозможно  трусливый:
боялся лошадей, собак, молнии, даже автобусов. И  автобусы  тоже  от  него
шарахались. Не знаю уж, почему - может, они брезговали им. Однажды автобус
при виде его  так  круто  свернул  в  сторону,  что  врезался  в  витрину.
Говорили, что  было  скользко  и  у  автобуса  отказали  тормоза,  но  это
неправда, ему просто было противно столкнуться с дядей.
   Я говорю тебе об этом, Антоний, потому что и я боялась  его.  Когда  он
гладил меня по волосам, я вся сжималась в комок, как зайчонок.  Иногда  он
гладил меня и по коленкам, и  глаза  у  него  становились  неподвижными  и
потными, словно они были стеклянные. Я поселилась в  комнате,  где  раньше
жила тетя. Сначала там ничего не было, кроме дырявого пружинного  матраца,
в котором поселились мыши. Потом дядя принес мне одеяло, простыни, стол  и
кое-что из вещей. И стал ко мне еще добрее.
   Но на душе у меня все же было тревожно. Хотя я сама не знала, отчего  я
его боюсь. Ничего плохого он мне не делал. Только по ночам  я  слышала  за
дверью его шаги. Ходил он тихонечко, на цыпочках  и  изредка  чуть  слышно
поскуливал, как щенок. Вряд ли мне это мерещилось, когда я лежала,  затаив
дыхание от страха, и напряженно прислушивалась. Мне тогда и  в  голову  не
приходила мысль об _этом_. Я все думала, что он и мне прогрызет  голову  и
выбросит ее за окошко, как кокосовый орех.
   В тот день небо было серое, почти осеннее,  моросил  мелкий  дождик.  И
дядя попросил меня  подняться  с  ним  на  чердак,  чтобы,  мол,  поискать
какой-то конверт с квитанциями, который он будто  бы  засунул  в  один  из
старых чемоданов. Я  сразу  догадалась,  Антоний,  что  должно  произойти.
Только не понимала, зачем было лезть на чердак, когда поблизости и так  не
было ни души - кричи  не  кричи,  никто  не  услышит.  Наверное,  он  меня
задушит, а потом повесит на балке, вроде как я сама повесилась, пронеслось
у  меня  в  голове.  Если  ты   думаешь,   Антоний,   что   я   была   как
загипнотизированная от страха и не сознавала, что  делаю,  то  ошибаешься.
Мне уже не было так страшно. Я могла бы убежать по  лестнице,  позвать  на
помощь. Но я этого не сделала. Я чувствовала, Антоний, как он весь  дрожит
и мне стало ужасно его жаль. Никогда до тех  пор  не  испытывала  я  такой
жалости и сострадания к другому человеку, я вся прямо разрывалась от  боли
и жалости, до того он был слабый, отвратительный и несчастный. Потом такую
жалость я испытывала только к той девушке,  с  которой  мы  жили  в  одной
палате  в  больнице  у  доктора  Юруковой.  Она  была  милая,   добрая   и
совсем-совсем нормальная, только по ночам ей представлялось,  что  на  нее
нападают крысы. Она страшно кричала, отбивалась от них,  и  мне  так  было
трудно разбудить ее, внушить ей, что  никаких  крыс  нет.  Я  даже  ужасно
похудела от  переживаний.  Юрукова  наконец  догадалась,  в  чем  дело,  и
перевела меня в другую палату.
   Вот теперь ты все понимаешь. Наверно, у нормальных людей бывает  иначе,
но со мной все случилось именно так. Я поднялась на чердак, словно шла  на
казнь. Было темно, противно пахло прелым тряпьем. И когда он наклонился ко
мне, я вдруг пошатнулась и  потеряла  сознание.  Думаю,  что  это  меня  и
спасло. Он испугался больше моего, я представляю, как он перетрусил, не  в
силах был пошевельнуть ни рукой,  ни  ногой.  А  может,  все  это  я  себе
вообразила...
   Небо было темное, почти серое, стояла неописуемая тишина. Не тишина,  а
невероятное безмолвие, поглотившее меня, точно яма.
   Потрясенный, я судорожно перебирал  бившиеся  во  мне  слова,  истинное
значение которых я забыл. Я думал, что знаю о людях все или почти все - по
собственному опыту или из книг. Но сейчас  я  понял,  что  никакие  книги,
никакие слова не выражают всей правды. Или не смеют ее выразить.
   - Тебе тяжело, Антоний?
   - Тяжело? Почему? - переспросил я.
   - Ведь все передалось тебе!
   - Не думай об этом! - сказал я. - Оно могло мучить только  тебя...  Над
другими оно не властно.
   - Какой ты добрый, Антоний!
   - Нет, Доротея... Я не хочу быть добрым. Так, как ты это понимаешь.
   - Хочешь, чтобы тебе стало легче?.. Легко-легко?
   - Нет, не хочу! - твердо ответил я.
   Я не хотел, чтобы мне было легко. Зачем мне облегчение? И от  чего  мне
избавляться? Наоборот, я хотел нести то, что обрушилось на меня,  я  хотел
раскалить это добела, чтобы оно засветилось и прорезало тьму.  У  меня  не
укладывалось в сознании, как я мог жить  до  сих  пор  таким  беззаботным,
ничем не отягощенным, словно в невесомости. Но,  даже  поглощенный  своими
мыслями, я не мог не почувствовать, что она устремила на меня  пристальный
взгляд.
   - Встань, Антоний! - тихо произнесла она. - И не бойся,  я  не  причиню
тебе зла.
   Я покорно встал.
   - Дай мне руку!
   Я протянул ей руку. Ее  пальцы  показались  мне  неожиданно  теплыми  и
сильными.
   - А теперь, Антоний, взгляни на небо. Ты должен привыкнуть к нему.
   Привыкнуть к нему? Зачем человеку привыкать к небу? Я смотрел на  него,
и теперь оно мне казалось ниже, словно я стал исполином и  мог  дотянуться
до его высот. Низкое, черное и непривычно холодное. Но звезды сияли  таким
ослепительным блеском, что я невольно зажмурил глаза.
   - Скоро, Антоний, ты почувствуешь удивительную легкость. Словно ты стал
вдруг воздушным... Молчи... Ответь мне только, чувствуешь ли это,  да  или
нет?
   - Да! - сказал я немного погодя.
   - Вот мы и взлетели, Антоний!.. Расслабься... Не делай резких движений.
И главное, не думай ни о чем!.. Вот и все - будь счастлив!
   Голос ее звучал необычайно звонко и мелодично. Я даже не  почувствовал,
как мы отделились от террасы. Мы летели в вышине, под  нами  дрожали  огни
города. Они были нам видны, как с самолета, идущего на посадку. Мы  словно
плыли среди безбрежного моря огней. И все-таки это было непохоже на  полет
самолета, мы не  летели,  мы  парили,  как  птицы  с  надежными,  крепкими
крыльями. Я ощущал и свое тело, и воздух, омывавший меня, словно вода.
   - Тебе не страшно, Антоний? - спросила она. - Да или нет?
   - Нет, нисколько!
   - Хочешь, поднимемся выше?
   - Да!.. Да!..
   Мы летели к звездам, которые становились все крупнее и ярче.  Ураганный
ветер бил мне в лицо, лоб мой застыл, ноздри расширились. Я не был в  этот
миг  ни  бесчувственным,  ни  бесплотным,  ее  рука,  ставшая,   как   мне
показалось, еще сильнее, еще горячее, крепко  сжимала  мою.  Потом  ураган
стих, хотя воздух сделался почти пронизывающе холодным. Мы снова парили  в
вышине, но теперь я видел одни звезды, резавшие мне глаза своими алмазными
гранями.
   - Доротея, где же земля?
   - Под нами! - ответила она. - Не бойся, мы летим на спине.
   Неужели она допускала, что я мог испугаться? То, что я испытывал в  тот
момент, представлялось мне  естественнее  и  реальнее  всей  моей  прежней
жизни. Доротея была права: люди произошли от птиц.
   - Ты счастлив, Антоний?
   - Да, Доротея...
   - Вот видишь... Но человек не может быть счастлив,  если  он  этого  не
заслужил.
   - А чем же я заслужил, Доротея?
   - Тем, что поверил мне.
   Мы снова ощутили  теплое  дыхание  земли.  Как  далеко  остались  почти
неразличимые огни города! Он  казался  мне  маленькой  земной  галактикой,
затерянной в пустыне вселенной.
   - Где мы сейчас, Доротея?
   - Над горами... Поэтому внизу так черно.
   - Черно и мертво! Но все равно прекрасно!
   Мы парили над горами выше спящих на вершинах орлов.
   - Тебе не холодно, Антоний?
   - Немножко.
   - А мне никогда не бывает холодно, - сказала она. - Чувствуешь, какая я
горячая? Я думала, что мое тепло перейдет к тебе, Антоний... Но ничего, мы
уже спускаемся.
   И действительно, мы спускались, приближаясь  к  городу,  огни  которого
становились все отчетливей. Нас  омывали  струи  воздуха,  то  теплые,  то
прохладные, словно мы плыли в море. Я чувствовал себя  все  более  легким,
почти звенящим от легкости.
   - Ты летала когда-нибудь прежде, Доротея?
   - Много раз, Антоний.
   - Сколько?
   - Не знаю. Но это не так просто... Мы не  можем  взлететь,  как  птицы,
когда захотим.
   Голос ее постепенно слабел. Видно, она  была  права:  нам  нельзя  было
разговаривать. Наверно, это отнимало у нее силы. Мы спускались все ниже  и
ниже, я уже ясно различал дороги со скользящими по ними  огоньками  машин.
Потом начал  различать  улицы  и  площади,  даже  отдельные  здания  с  их
неоновыми коронами. Я ощущал, как ее рука постепенно остывает в моей,  как
дрожат ее пальцы.
   - Нужно спускаться, - произнесла она едва слышно.
   - Хорошо, - согласился я.
   Трудно было представить, что вновь будешь ступать по твердой земле. Что
придется передвигать отяжелевшие ноги. Вдыхать раскаленный воздух. То, что
мне казалось безграничной свободой, оборачивалось рабством,  безутешным  в
своей неизбежности.
   - Ты сможешь найти наш дом, Доротея? - спросил я.
   - Не разговаривай, Антоний! - ответила она глухо.
   Я почти не заметил, как мы коснулись  теплого  бетона  террасы.  Мы  не
приземлились, а опустились на нее, точно птицы. Я не  мог  разглядеть  как
следует ее лица, но мне казалось, что она сильно  побледнела.  Нащупав  ее
теперь холодную как лед руку, я повел Доротею за собой. Мы  спустились  по
темной лестнице, я отпер дверь квартиры. Медленно  подняв  руку,  повернул
выключатель. Вспыхнул свет. Я не спал. Раз я не  просыпался,  значит,  это
мне не приснилось. Я почувствовал, как рука, которую  я  сжимал  в  своей,
снова задрожала.
   - Потуши свет, Антоний! - сказала она умоляюще.
   Я снова повернул выключатель, и мы потонули во тьме, теплой и  влажной,
точно мы были в берлоге. Я почувствовал, как Доротея отделилась от меня  и
исчезла, словно растворилась в воздухе. Все мое тело трепетало, я,  видно,
был сильно напуган тем, что случилось. Или не случилось? Этого я не  знал.
Но страх все сильнее  охватывал  меня;  густой,  липкий,  он  просачивался
сквозь все поры, проникал в сердце, и я чувствовал, что цепенею.
   - Антоний! - позвала она. - Антоний, что же ты не идешь?
   Услышав ее голос, я испытал огромное облегчение. Я все еще бессмысленно
стоял на пороге, даже не прикрыв дверей.
   - Я не вижу тебя! - ответил я.
   - А я вижу, - сказала она. - Иди прямо!
   Голос ее не был так звонок и ясен, как там, вверху. И все-таки это  был
ее голос, слегка усталый, настоящий живой человеческий голос. Я  осторожно
пошел вперед, ударился обо что-то - верно, об  угол  дивана,  но  боли  не
ощутил.
   - Тебе не холодно? - спросила она.
   Я вздрогнул, так неожиданно близко раздался ее голос.
   - Не очень.
   - Но ты же дрожишь, Антоний!
   - Знаешь... Вверху...
   Я не посмел докончить свою мысль. А если никакого "вверху" не было? Да,
конечно же, не было и не могло  быть.  Вечер  как  вечер,  мы  только  что
спустились с террасы, собираемся ложиться спать.
   - Иди, я согрею тебя! - сказала она.
   Я  слышал,  как  она  лихорадочно  раздевается  в  темноте.  Слушал  ее
учащенное дыхание. Призрачно мелькали во мраке ее  тонкие  голые  руки.  Я
порывисто обнял ее и в тот же миг отпрянул. Жуткое ощущение, что  я  обнял
мертвеца, пронзило меня.
   - Что с тобой? - вскрикнула она.
   - Но ты... ты  просто  как  лед!  -  воскликнул  я  и  испугался  звука
собственного голоса.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0474 сек.