Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Вежинов Павел - Барьер

Скачать Вежинов Павел - Барьер



   - Ну что же вы? - спросил я нетерпеливо.
   Она послушно двинулась ко мне, но вдруг остановилась в нерешительности.
   - Не могу я вернуться домой, - сказала она. - Я боюсь...
   - Кого?
   - Матери... Она меня так поздно не пустит. Да если и пустит, я к ней не
пойду. Вы не представляете, что она за человек! - в голосе  ее  прозвучало
неподдельное отвращение.
   - Тогда зачем вы передо мной комедию ломаете?
   Она опять смущенно моргнула и сказала просто и ясно:
   - А я... я думала, вы меня пригласите...
   Сейчас мне трудно припомнить, какие чувства тогда охватили меня.  Я  не
был ни взволнован, ни возмущен, ни даже удивлен. Я не испытывал  неприязни
к ней. И уж конечно, нельзя сказать, что она мне понравилась.  Я  смотрел,
как она стоит, - такая невесомая, легко одетая, -  как  ветер  закручивает
юбку вокруг узких бедер. В ее словах не чувствовалось ни  стыдливости,  ни
робости, но и в то же время никакой испорченности, словно она говорила  не
со мной, а со своей теткой. И тогда во мне всколыхнулась то ли жалость, то
ли какое-то другое, не очень понятное, но все же естественное  чувство.  Я
вздохнул, пожал плечами и пробормотал:
   - Тогда поедем! Не оставлять же вас на улице.
   Лицо ее сразу же просияло, словно ветер стер с него слезы. Все это было
довольно невинно и в то же время сложнее, чем я предполагал. В тот  момент
я не пытался вникать в эти сложности. Да и как понять современных девушек,
когда они сами себя не понимают.
   - Как вас зовут? - спросил я.
   - Доротея...
   - Ну хорошо, Доротея, похоже, вы кое-что уже знаете обо мне... Как меня
зовут, марку моей машины. А как вы узнали, что моя жена  не  выгонит  вас,
если мы сейчас явимся ко мне домой?
   - А вы разведенный, - ответила она. - И живете совсем один.
   - А это откуда вам известно?
   - За столом, пока вы не подошли, Жан  рассказывал  про  вас...  Хвалил,
конечно. Сказал,  между  прочим,  что  вы  вспыльчивый,  но  очень  добрый
человек.
   Да, ясно. Как я сразу не  догадался?  Девушка  была,  пожалуй,  не  так
проста, как представлялось на первый взгляд. Ведь сообразила же  она,  что
ей надо было делать. И не затеяла ли она какую-то весьма тонкую  и  далеко
идущую игру? Не исключено. Только одно я  четко  сознавал  в  тот  момент:
несмотря ни на что, в ней не было ни хитрости, ни расчетливости.  Впрочем,
это поколение настолько лишено щепетильности, что ему нет  нужды  лгать  и
притворяться.
   Мы сели в машину, я снова позволил ей устроиться на заднем  сиденье,  у
меня не было никакого желания сокращать разделявшее нас  расстояние.  Даже
если она в чем-то инстинктивно хитрит, ничего у нее из  этого  не  выйдет.
Она забилась в угол, и я даже в зеркальце ее не  видел.  Молчала  -  может
быть, дремала. Не удивительно,  ведь  было  почти  три  часа  ночи.  А  ей
наверняка пришлось пережить немало неприятных минут, пока она  не  поймала
такого дурака, как я. Но как бы то  ни  было,  чувствовал  я  себя  вполне
прилично. Да и, кроме того, я люблю ездить ночью  по  пустынным  улицам  и
бульварам, по которым ветер гонит пьяниц и  бумажный  сор.  Люблю  ощущать
прикосновение нагретого мотором воздуха,  вбирать  его  в  себя  глубокими
вдохами, как воздух из кислородной подушки.
   Спать ее положу, конечно, в холле. В  худшем  случае  украдет  одну  из
эбеновых фигурок, которые мой брат привез из Африки. Сейчас  главное  было
незаметно добраться до лифта. Не то что я уж очень дорожу мнением соседей,
но юная леди явно  мне  не  подходила.  А  вдруг  придется  взбираться  на
пятнадцатый этаж после этого отвратительного вермута? Я жил на  последнем,
надо мной были только небо, облака и холеные, ленивые музы.
   Лифт, слава богу, работал. Я открыл дверь и с  облегчением  ввел  ее  в
квартиру.
   - А у вас свет горит! - удивленно  сказала  она.  -  Может,  ваша  жена
пришла?
   - Не волнуйтесь, - ответил я шутливо. - В любом случае влетит мне, а не
вам...
   Только теперь я смог ее  рассмотреть.  Она  шла  впереди  меня  немного
странной походкой - очень легкой и одновременно скованной, как голубь  или
чайка, осторожно ступающая по мокрому прибрежному песку. Одета она была  в
дешевую шелковую юбочку и  черную  блузку  без  рукавов,  и  то  и  другое
порядком помятое. Чулок на ней не было, хотя весна в  этом  году  довольно
прохладная. Не было у нее ни карманов,  ни  сумочки,  ни  ключа,  ни  даже
носового платка в руках - она и впрямь походила на птичку божию, что  спит
на ветках деревьев. Доротея опасливо оглядела комнату, потом  повернулась,
глянув на меня своими прозрачными глазами.
   - Как у вас хорошо! - воскликнула она с восхищением.
   - Не нахожу...
   И правда, ничего особенного. Я не питаю слабости к вещам, а  лучшие  из
них забрала моя жена, и, разумеется, по праву,  потому  что  она  их  сама
покупала. Остались несколько хороших картин на стенах,  рояль  и  на  полу
венский  палас  нежного   апельсинового   цвета,   сначала   ужасно   меня
раздражавший. Палас тоже купила моя жена, и притом в валютном, хотя мы уже
были в разводе. Она утверждала, что он необыкновенно подходит по  цвету  к
стенам, с той типично женской логикой, которая обязывает женщин шить синий
костюм, если у них случайно завелась синяя  сумочка.  А  по-моему,  больше
всего он шел к густому черному цвету рояля, очень красивого и  старинного,
прекрасно выделявшегося на его нежном фоне. Доротея подошла прямо к роялю,
подняла  крышку  и  принялась  внимательно  рассматривать   истершиеся   и
пожелтевшие клавиши.
   - Это ваш рояль? - спросила она. - Я хочу  сказать  -  это  за  ним  вы
сочиняете?
   - Да, за ним...
   - А он не слишком старый? - спросила она разочарованно.
   - Ничего, работать можно.
   Она  снова  подняла  на  меня  прозрачные   глаза.   Ее   застенчивость
окончательно исчезла, теперь она держалась непринужденно,  словно  у  себя
дома.
   -  Сыграйте  мне  что-нибудь,  -  попросила  она.  -  Хоть  немножко...
Обязательно что-нибудь ваше.
   - Зачем это вам?
   - Я хочу понять, что вы за человек...  Правда,  я  в  музыке  не  очень
разбираюсь. Но это неважно.
   Интересно, что она могла понять по  короткому  отрывку,  эта  пиявочка,
какой бы симпатичной и странной она ни была? Но от женщин, как я  уверился
за свою довольно долгую жизнь, всего можно  ожидать.  Как  от  моей  жены,
например. Она ушла от меня совершенно неожиданно, без всякой  причины.  По
крайней мере я так считал. Не было ни повода, ни оснований, не  было  даже
банального  скандала  или  слез,  полагающихся  в   таких   случаях,   она
просто-напросто взяла и ушла. Нет женщины, которая хоть  раз  в  жизни  не
совершила бы чего-то безрассудного  и  непоправимого.  Мы  ломали  голову,
какой нам придумать предлог для развода. Возможно, теперь она и  жалела  о
сделанном, но она была не из тех, кто останавливается на полпути. На  суде
она сидела зеленая, словно отравилась чем-то. Но  только  выйдя  из  зала,
заплакала. Я притворился, что не  заметил  ее  слез,  -  для  собственного
спокойствия, конечно. Особого сожаления я не испытывал, хотя и  любил  ее.
Она была слишком сильной и властной натурой и  все  время  навязывала  мне
свой стиль жизни. А я с трудом переносил  тот  художественный  беспорядок,
который окружал нас. Оставшись один, я сначала работал с большим подъемом,
чем раньше, и некоторые критики утверждали, что у меня творческий взлет.
   Доротея стояла передо мной и ждала.
   - Поздно, - сказал я неуверенно. - Разбудим соседей.
   - А вы тихонечко! - опять попросила она. - Никто не услышит.
   Я задумался. Два дня тому назад я  закончил  одну  вещицу,  но  еще  не
понял, звучит ли она. Нарочно отложил ее на некоторое время,  чтобы  потом
взглянуть на нее свежим  взглядом.  Когда  я  работал  над  ней,  какой-то
внутренний голос ликовал во мне. А  это  уже  немало.  Я  довольно  трезво
оцениваю свое творчество и полагаюсь больше на музыкальную  культуру,  чем
на вдохновение. По-моему, рассчитывать на один  талант  -  все  равно  что
думать, будто ветер может сдвинуть с места грузовик.
   - Тогда садитесь, - сказал я.
   - А где мне сесть?
   - Где хотите...
   Она села на оказавшуюся поблизости табуретку. Не села, а опустилась  на
краешек, как озябший воробей. Впрочем, едва коснувшись  клавиш,  я  тотчас
забыл об ее присутствии. Мне плохо работается при дневном свете, и  вообще
я не люблю ясной, солнечной погоды. По-настоящему я могу воспринимать свою
музыку лишь ночью или пасмурным дождливым днем, когда яркий блеск солнца и
краски природы не режут глаза.
   И сейчас, играя, я  снова  ощутил  в  душе  тихие  всплески  ликования.
Увлекся и проиграл все до конца. Пожалуй, я совсем становлюсь  похожим  на
тех поэтов, которых не остановишь, когда они упоенно  читают  свои  стихи.
Только доиграв до конца,  я  спохватился,  что  не  один.  Поднял  голову,
взглянул на нее. Выражение ее лица могло мне только польстить.
   - Понравилось? - спросил я шутя.
   - Очень! - воскликнула она.
   - А знаете, как это называется?
   - Знаю! - просто ответила она. - "Кастильские ночи".
   Если бы она меня укусила, я был бы меньше  поражен.  Дело  в  том,  что
пьеса действительно называлась "Кастильские ночи". Но, кроме меня, об этом
не знала ни одна живая душа. Заглавие не было написано. Я смотрел  на  нее
так, словно передо мной был не человек, а привидение.
   - А откуда вы это знаете? - наконец выговорил я.
   - Знаю, и все... - И, не обращая внимания на мой ошарашенный  вид,  она
добавила: - Я не такая, как все... Я сумасшедшая...
   Я не очень молод, но и не стар. Прошлой осенью  достиг  роковых  сорока
лет, считающихся в наше время тем рубежом, за которым начинается зрелость.
Выгляжу я, пожалуй, немного старше. Главным образом из-за обильной  седины
в густых волосах и двух глубоких морщин, перерезающих чуть впалые щеки. И,
в  сущности,  я  не  такой  уж  нелюдим,  разговариваю  вежливо,   держусь
приветливо, даже не лишен чувства юмора, которое  удачно  контрастирует  с
моим серьезным лицом. Меня называют одним из лучших создателей музыки  для
кино.  Не  бог  весть  какая  похвала,  но   зато   никаких   материальных
затруднений. Написал я и несколько более серьезных вещей, две-три  из  них
широко известны.
   От  природы  я  человек  здравомыслящий,  помимо   музыки   интересуюсь
космогонией и астрофизикой, даже математикой, которую считаю основой  всех
наук. И полагаю, что сущность природы, в том числе и искусства, составляет
гармония. В этом я уверился, изучая простейшие законы природы.  И  если  в
чем-то я не могу отыскать гармонии, значит, это  нечто  ненормальное,  или
несовершенное, или непостижимое для меня.
   Говорю все это, чтобы стало понятно, в каком затруднительном  положении
я вдруг очутился. Но все же  я  не  мальчик,  я  быстро  овладел  собой  и
спокойно прошелся по комнате.
   - А кто вам сказал, что вы не как все?
   Любезнее сформулировать вопрос я не сумел.
   - Установлено, - ответила она неохотно.
   Установлено,  оказывается.  Может,   я   человек   и   грубоватый,   но
неделикатным меня не назовешь. Расспрашивать дальше  я  не  решился.  Она,
похоже, это поняла, потому что добавила без особого желания:
   - Мне даже жить негде, я живу  в  сумасшедшем  доме...  Поэтому  мне  и
некуда было ехать.
   - А не сбежали ли вы оттуда?
   - Нет-нет! - возразила она почти обиженно. - Я только ночую там, а днем
я хожу на работу. Я амбулаторная, как врачи говорят.
   Вот уж не знал, что на свете бывают амбулаторные сумасшедшие.  Наверно,
она была немножко тронутая, а таких можно встретить где угодно, даже у нас
в Союзе композиторов. Во всяком случае, я пока не  заметил  в  ней  ничего
слишком уж  странного.  Даже  наоборот.  Странности,  скорее,  можно  было
заметить в моем поведении.
   - А кто вас лечит?
   - Мой врач - Юрукова, - ответила она, и лицо ее вдруг оживилось.
   - А это часто с вами случается? Ну... чтобы вы не возвращались?
   - Не очень часто... И она на  меня  никогда  не  сердится.  Но  другие,
конечно, ругаются, особенно один врач, Стрезов. Говорит: у нас больница, а
не пансионат.
   Кажется, я улыбнулся, потому что она поспешила добавить:
   - Я понимаю, что без дисциплины нельзя. Но не могу не убегать. Юрукова,
наверно, считает, что это тоже идет на пользу. Кому не хочется быть таким,
как все?
   Я озадаченно посмотрел на нее. Она рассуждала абсолютно  разумно,  лицо
ее в этот миг казалось спокойным и ясным. Уж не разыгрывает ли она меня?
   - Значит, вы не такая, как они?
   - Не совсем, но у меня ведь бывали приступы.  Про  раздвоение  личности
слышали, конечно? Но когда это со мной происходит, я все-таки понимаю, где
настоящее, а где выдуманное.
   Воспоминания, по-видимому, были мучительны для нее, потому что лицо  ее
вдруг потемнело. Я понял, что должен отвлечь ее от неприятной темы.
   - А кто вас туда пригласил? В ресторан, я хочу сказать.
   - Никто.
   - Как никто?




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0977 сек.