Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Вежинов Павел - Барьер

Скачать Вежинов Павел - Барьер




   Я не успел утром позавтракать и очень скоро проголодался. Мы перекусили
в пивном баре гостиницы "Болгария" и вернулись домой.  Я  терпеливо  начал
объяснять ей, как надо переписывать ноты, даже переписал для  нее  две-три
строки из "Кастильских ночей". Она  внимательно  следила  за  мной,  полом
попыталась переписать сама. Меня поразило, насколько переписанные ею  ноты
походили на мои. Так мы прозанимались часа два, не заметив, как  пролетело
время. Когда я взглянул на часы, было около шести.
   - Послушай, Доротея, мне пора на собрание. Вернусь часов в  девять.  Ты
посиди поработай. И жди меня... Потом пойдем куда-нибудь поужинаем.
   - Хорошо, - сказала она.
   Но я вернулся в десять. Собрание было бурное, вопросы решались  важные,
правда не настолько, чтобы из-за них кипели такие страсти. Но она была вне
себя от ужаса. Она не понимала, почему с собрания нельзя уйти.
   - Я уже думала, что тебя убили! - сказала она все еще испуганно.  -  На
улицах такая страшная темнота.
   - Кто меня может убить?
   - Как кто? Карбонарии! - ответила Доротея убежденно.
   Практически здорова! С чем я и поздравляю доктора Юрукову! Уж не решила
ли она переложить свои заботы на меня?  Неплохая  идея!  Человек  богатый,
свободный, что ему стоит позаботиться о  несчастной  больной  девушке.  Но
Доротея сама, похоже, поняла свою ошибку, потому что смущенно добавила:
   - Что за глупости я говорю... Это просто от страха.
   - Кто-то тебе наболтал про карбонариев, - сказал я недовольно. - Совсем
они были не такие.
   - Конечно, я знаю! - согласилась она. - Это мне  из  какой-то  дурацкой
книги запомнилось.
   Потом, внимательно посмотрев на меня, спросила:
   - Тебе доктор Юрукова все рассказала?
   - Откуда я знаю, все или не все, - ответил я.
   - Ну хотя бы главное.
   - Полагаю, да.
   - Ну и ничего страшного! -  сказала  Доротея  почти  сердито.  -  Лучше
воображать себя кем-то, чем быть никем.
   - Забудь об этом. Дай-ка я посмотрю, что ты сделала.
   Лицо ее тут же  просветлело,  она  принесла  мне  целую  стопку  нотных
листов. У меня опять было такое впечатление, что она не переписала ноты, а
сфотографировала их, так они походили на написанные мной. Я,  правда,  сам
умею красиво писать, но все же  я  поразился  ее  способностям.  Человеку,
сумевшему выполнить такую работу, вероятно, многое по плечу.  Не  тогда  я
еще  не  подозревал,  насколько  это  банальное  суждение  соответствовало
истине.
   - Да, хорошо, - сказал я сдержанно. - Быстро ты это освоила.
   Я смутно понимал, что ее не следует сильно хвалить.
   - Ну конечно, книгу лучше переписывать. Здесь ведь  не  понимаешь,  что
пишешь. Но все-таки я уже запоминаю сразу по целой строке. Без ошибки.
   На этот раз я не сомневался, что она говорит чистую правду.  Без  этого
такую стопку нотных листов не перепишешь.
   - Научишь меня их читать? Очень тебя прошу!
   - Это не так-то просто.
   - Ничего. Мне прямо до смерти хочется узнать, что там написано. А вдруг
что-то очень хорошее.
   - У меня все хорошее! - засмеялся я. - Ты ела?
   - Нет! - ответила она удивленно.
   - Хочешь, пойдем куда-нибудь?
   - Сейчас? Нет, не хочется. А у тебя ничего не найдется?
   Общими усилиями мы кое-что наскребли: масло, джем, по два яйца всмятку.
Только хлеб был ужасно черствый.
   - Прямо зубы обломал, - заметил я.
   - Зуб сломал? - спросила она огорченно.
   - Да ведь я шучу.
   - Не люблю я шуток, - ответила Доротея. - Не понимаю я, когда шутят,  а
когда говорят серьезно. Из-за этого и  на  смешные  фильмы  не  хожу.  Все
смеются, а мне плакать хочется.
   Мать мне рассказывала, что я тоже обливался слезами,  когда  мальчишкой
смотрел "Новые времена". Решил,  что  Чарли  Чаплина  вправду  затянуло  в
машину.
   - Может, ты и права, - сказал я.
   - Конечно, права! - воскликнула Доротея. -  Что  смешного  в  том,  что
человека толкают, бьют, сбрасывают с балкона...
   Ну что ж, логично. Не слишком похвально  так  откровенно  смеяться  над
чужими бедами и несчастьями. Но хотя Доротея не походила  на  всех  прочих
людей, наш скудный ужин она уплетала с отменным аппетитом. Когда я  принес
и положил на стол яйца, она посмотрела на них почти с нежностью.
   - Знаешь, как я давно не ела яйца всмятку!.. С тех пор, когда  еще  был
жив мой отец. Он их очень любил.
   Я  почувствовал,  как  она  вся  сжалась,  взгляд   ее   потух.   После
сегодняшнего славного, удачного дня этого нельзя было допускать. Я  достал
из холодильника уже начатую бутылку "Каберне", поставил на стол бокалы.
   - Мне не наливай! - сказала она.
   - Почему? - удивился я.
   - Доктор Юрукова не разрешает.
   Ну раз так, делать нечего. Я налил одному себе. Но Доротея  не  сводила
глаз с бутылки, она, видимо, сильно колебалась.
   - Налей и мне полбокала! - сказала она. - Не каждый день поступаешь  на
новую работу, да и вино не отрава.
   Я налил ей чуть больше половины, из вежливости, разумеется. У  меня  не
было никакого желания ее спаивать. Но она опьянела от нескольких  глотков.
Лицо ее разрумянилось, во взгляде появилась чуть заметная рассеянность, по
которой моя жена безошибочно  угадывала,  выпил  я  одну  рюмку  или  три.
Доротея стала вроде бы еще тоньше и  как-то  вытянулась  на  стуле,  точно
превратившись в стебелек цветка.
   - Как у меня голова закружилась, - сказала она. - Можно я пойду лягу?
   - Да, конечно... нам ведь утром рано вставать.
   На всякий случай я довел ее  до  холла.  Ничего,  походка  у  нее  была
ровная. Но, глядя ей вслед, я отметил,  что  уши  у  нее  покраснели,  как
вишни.
   -  Ничего,  ничего,  ляг  поспи!..  Завтра  ты  чудесно   будешь   себя
чувствовать.
   Но она продолжала упорно смотреть на меня затуманенным взглядом. Вид  у
нее был довольно смешной.
   - Если хочешь, можешь остаться со мной! - заявила она вдруг.
   - Не волнуйся, здесь тебе это не угрожает!
   - А я волнуюсь, - сказала она. - Я не люблю оставаться в долгу.
   Тон у нее был почти дерзкий. Я  никогда  потом  не  слыхал,  чтобы  она
говорила таким тоном. Но это был и последний глоток вина в ее жизни.
   - А я не привык, чтобы мне так дешево платили, - довольно резко  бросил
я. - Спокойной ночи!
   Она промолчала. Я ушел в спальню, расстроенный не столько  ее,  сколько
своими словами. Безусловно, я мог бы найти  более  вежливый  и  подходящий
ответ. Но главное было не в этом. Была ли  в  моих  словах  какая-то  доля
правды? Честно говоря, да. И дело не в том, что Доротея капельку выпила  и
вообще была не в своей тарелке. Разобраться в своих ощущениях мне было  не
так-то просто. В самом деле,  она  не  была  мне  неприятна  физически.  И
производила впечатление милого и безобидного существа.  Но  все  же  между
нами лежала  какая-то  преграда,  о  существовании  которой  я  раньше  не
подозревал. Может быть, инстинктивное отвращение к болезни, даже когда она
не заразная. Может быть...
   Она осталась жить у меня, хотя мы не сговаривались об этом, так просто,
как голубь, приютившийся на моей террасе. Вставала она рано; бесшумно, как
тень, двигалась по огромному пустому холлу и уходила так  тихо,  что  даже
если я уже не спал, то все равно не слышал ни ее шагов, ни щелканья замка.
Только гул водопроводных труб в ванной подсказывал мне, что она  встала  и
моется. Потом я видел ее влажное полотенце, висящее на крючке. На  полочке
перед зеркалом появилась ее маленькая зубная щетка. Скоро я  заметил,  что
она моется и утром и вечером с такой невероятной  старательностью,  словно
хочет  смыть  с  себя  тяжелый  больничный  запах,  воспоминания,  все  до
последнего пятнышка своей прошлой жизни. Она отмывалась и становилась  все
чище, все прозрачнее, все воздушной. И в то же время все спокойнее. И  вся
она словно светилась чистотой, от  воротничка  до  кончиков  туфель.  Даже
походка у нее изменилась - она уже не переступала, как чайка, шагающая  по
берегу моря. Все в ней сделалось  умиротворенным,  губы  ее  словно  стали
сочнее, даже ее унылый нос казался мне теперь вполне  нормальным.  Доротея
уходила на работу к семи и неизменно возвращалась в четыре. Я не знал, где
она питается, мне было как-то неудобно спрашивать. Да поначалу и она  сама
была неразговорчивой - никогда не  говорила  ни  о  своем  прошлом,  ни  о
будущем, только о самых простых будничных вещах. Но и в этих  случаях  она
изъяснялась отрывистыми,  незаконченными,  если  не  сказать  непонятными,
фразами. Сначала я полагал, что это от  недостатка  ума.  Позже  я  понял,
насколько был несправедлив. Просто она говорила с людьми, которых носила в
себе, с которыми сжилась душой. Они должны были понимать ее  так  же,  как
она  иногда  угадывала  даже  их  помыслы.   Но   постепенно   она   стала
разговорчивой, даже словоохотливой - болтала  о  цветах,  о  деревьях,  об
уличных  витринах,  рекламах  бюро  путешествий,  о  самолетах,  с   гулом
проносившихся над городом. Только  о  людях  не  говорила,  даже  о  своих
сослуживцах.
   Она никуда не выходила, не интересовалась, что  происходит  за  стенами
нашего дома. Не смотрела телевизор, просто, как кошка, не воспринимала его
изображения. Когда я читал, она сидела  неподвижная  и  задумчивая,  но  я
чувствовал, что она не скучает. Она, как я полагал, носила в себе все, что
ей необходимо, - до последнего цветка или травинки. Все, что было вне, она
вбирала внутрь и могла созерцать часами, словно оно непрерывно рождалось и
изменялось у нес на глазах. Редко-редко я замечал  бледную  улыбку  на  ее
губах, словно в  уме  у  нее  всплывало  воспоминание,  одно-единственное,
которое она оберегала, как величайшую драгоценность.
   В свободное время я учил ее читать  ноты.  Иногда  до  позднего  вечера
наигрывал на рояле, объяснял, заставлял повторять. Я и не подозревал,  что
во мне живет страсть к преподаванию, да и вообще начисто забыл об учениках
и преподавателях после  окончания  консерватории.  Она  постигала  сложную
материю не по дням, а по часам... Это наполняло меня тщеславной гордостью,
словно ее успехи были моими. Я никогда ни с  кем  не  занимался,  даже  со
своим сыном, и не представлял, что такие занятия могут доставить  радость.
Уж не пробудились ли во мне запоздалые родительские чувства?  Чепуха!  Она
не была ни ребенком, ни девушкой. Она была женщиной - такой же, как и все.
   Помню день, когда оживленный женский голос сообщил по телефону,  что  у
меня родился сын. На миг я почувствовал  разочарование,  потому  что  ждал
девочку. Много месяцев она жила в моем воображении. И я словно бы  не  мог
никогда примириться с этой метаморфозой. Ребенок был  живой  и  крикливый,
темпераментом походил на мать. Я не люблю озорных детей. А  может,  вообще
не люблю детей, особенно когда они галдят целой оравой. Стараюсь не ходить
мимо школьных дворов - мне противно смотреть, когда дети лупят друг  друга
портфелями по стриженым головам. Их  шумные  игры,  как  бы  они  ни  были
невинны и естественны, вызывают  у  меня  невольное  раздражение.  На  мой
взгляд,  человеческие  детеныши  с  первых  дней  жизни  гораздо   сильнее
проявляют свои инстинкты, чем детеныши животных.
   Впрочем, с тех пор как Доротея поселилась у меня, я словно позабыл, что
существуют на свете и другие люди, в том числе и мой сын, о  котором  я  и
раньше не слишком заботился. Заходил раза два в месяц на старую  квартиру,
небрежно гладил его по голове, совал размякший в кармане шоколад,  который
по нескольку дней таскал с собой. Сын не обращал на меня особого внимания,
только все прицеливался в  меня  из  деревянного  ружья.  Наконец  в  один
прекрасный день позвонила моя жена, язвительная больше  обычного.  Назвала
меня "господином". Не  намерен  ли  господин  посмотреть,  как  живет  его
отпрыск? Или если у него нет такого намерения, почему он не поинтересуется
об этом хотя бы по телефону? Да, такое намерение, отвечал я,  у  господина
есть, но до сих пор он был слишком занят, заканчивал свое новое гениальное
произведение.
   - Знаю я твои новые произведения, - прорычала она. - Стыда у тебя нет!
   - Что касается денег, - прервал я ее, - то я их завтра же тебе принесу.
   На  улице  наконец  потеплело,  белый  гребень  Витоши  становился  все
клочковатее и грязнее. Чуть ниже по склонам горы проступила бледная зелень
и, густея, стекала широкими потоками к ее подножию. Все чаще я  поднимался
на террасу - так мы называли плоскую крышу нашего небоскреба. Пожалуй,  ею
пользовались только я да кошки, гонявшие там голубей. От воздушной  бездны
она отделялась лишь невысокими перилами. Я не любил  к  ним  подходить,  а
вытянувшись на брезентовом шезлонге, с наслаждением дышал свежим воздухом.
Между мной и горами было только поле, перечеркнутое дорогой, словно черной
чертой. Или это была речка, потому что  по  обеим  ее  сторонам  виднелись
темные  полоски  ив.  Кое-где  можно  было   различить   сельские   дворы,
заброшенные печи для обжига кирпича, некоторые из них еще дымились, словно
земля  испускала  сквозь  трещины  ядовитые  пары.  Картине   не   хватало
законченности, но мне она доставляла удовольствие. Все-таки приятнее,  чем
смотреть на простирающееся над крышами фантастическое кладбище антенн.
   Теперь я не поднимаюсь на террасу, она мне внушает страх...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0718 сек.