Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Дюма Александр - Паскаль Бруно

Скачать Дюма Александр - Паскаль Бруно



XII

     Небо было безоблачно, воздух чист  и  прозрачен;  Палермо  пробуждался,
словно в ожидании праздника: занятия в школах и  семинариях  были  отменены,
и, казалось, все население собралось на Толедской улице, по  которой  должен
был проехать осужденный, так как церковь Сен-Франсуа-де-Саль, где он  провел
ночь, находилась на одном ее конце, а  площадь  Морского  министерства,  где
готовилась  казнь,  -  на  другом.  Все  окна  нижних  этажей  были   заняты
женщинами, ибо любопытство подняло их на ноги в тот час,  когда  они  обычно
еще нежились в постели; за иными зарешеченными окнами*, как  тени,  мелькали
монахини различных монастырей Палермо  и  его  окрестностей,  а  на  плоских
крышах города колыхалась, словно хлебное поле, толпа выше  всех  забравшихся
зрителей. У дверей церкви осужденного ждала  повозка  с  впряженными  в  нее
мулами; впереди нее шествовали члены конгрегации белых  монахов,  первый  из
них держал крест, а  четверо  остальных  несли  гроб;  позади  повозки  ехал
верхом на коне палач с красным флагом  в  руке;  за  палачом  шли  двое  его
помощников; наконец, за  помощниками  палача  выступала  конгрегация  черных
монахов,  замыкая  шествие,  которое   двигалось   между   двойными   рядами
стражников и солдат; по бокам  шествия  и  среди  толпы  сновали  мужчины  в
длинном сером одеянии с капюшонами  на  голове,  в  которых  были  проделаны
отверстия для глаз и рта; они держали в одной руке колокольчик, а  в  другой
кошель и  собирали  деньги  на  то,  чтобы  помолиться  об  освобождении  из
чистилища души еще живого преступника. В городе  распространился  слух,  что
осужденный отказался от исповеди, и этот поступок, шедший вразрез  со  всеми
религиозными догмами, придавал особый  вес  молве  об  адском  пакте,  якобы
заключенном  между  Бруно  и  врагом  рода  человеческого,  молве,   которая
распространилась с начала его недолгой и бурной карьеры; и чувство,  близкое
к ужасу, охватило всю эту снедаемую любопытством, но безмолвную  толпу,  ибо
ни единый звук - будь то возглас, крик или шепот -  не  нарушил  заупокойных
молитв, которые пели белые монахи во главе шествия и  черные  монахи  в  его
хвосте. По мере того как повозка  с  осужденным  продвигалась  по  Толедской
улице,  росло  и  количество  любопытных,  которые  примыкали  к  шествию  и
провожали его по направлению к площади Морского министерства.  Один  Паскаль
казался  спокойным  среди  всех  этих  возбужденных  людей,  он  смотрел  на
окружающих без приниженности и без гордыни, как  человек,  который,  осознав
обязанности личности  перед  обществом  и  права  общества  по  отношению  к
личности, не раскаивается в том, что пренебрег первыми,  и  не  жалуется  на
то, что общество покарало его за нарушение вторых.
     ______________
     * В Палермо монахиням запрещено бывать на городских праздниках,  и  все
же они незримо присутствуют на  них.  Каждый  зажиточный  монастырь  снимает
этаж какого-нибудь дома на  Толедской  улице;  из  зарешеченных  окон  этого
дома, куда они добираются из  монастыря  по  подземным  ходам,  иной  раз  в
четверть мили длиною, святые отшельницы и взирают на религиозные и  светские
праздники. (Прим. автора.)

     Шествие задержалось в центре города, на площади Четырех  кантонов,  ибо
столько народу собралось  на  Кассарской  улице,  что  шеренга  солдат  была
смята, люди хлынули на середину улицы и передние монахи не  могли  пробиться
дальше. Воспользовавшись этой остановкой,  Паскаль  встал  во  весь  рост  и
посмотрел вокруг с высоты повозки,  словно  он  искал  кого-то,  кому  хотел
отдать последний приказ, сделать последний  знак;  но  как  ни  всматривался
осужденный в толпу, он, видимо, не нашел человека, которого искал,  так  как
снова опустился на охапку соломы, служившую ему сиденьем, лицо  его  приняло
мрачное выражение и становилось  все  мрачнее  по  мере  того,  как  шествие
продвигалось  к  площади  Морского  министерства.  Здесь  вновь  образовался
затор, потребовавший  новой  остановки.  Паскаль  вторично  встал  на  ноги,
бросил сначала безраличный взгляд  на  противоположный  конец  площади,  где
стояла виселица, затем осмотрел всю огромную площадь,  которая  была  словно
устлана головами, за  исключением  безлюдной  террасы  князя  де  Бутера,  и
остановил свой взгляд на роскошном  балконе,  затянутом  шелковой  тканью  с
золотыми  цветами  и  защищенном  от  солнца   пурпурным   навесом.   Здесь,
окруженная самыми красивыми женщинами и самыми знатными кавалерами  Палермо,
восседала на  чем-то  вроде  эстрады  прекрасная  Джемма  де  Кастель-Нуово,
которая,  желая  полностью  насладиться  агонией  своего  врага,   приказала
поставить свой трон как раз против эшафота. Взгляд Паскаля Бруно  встретился
с ее взглядом, лучи  их  скрестились,  наподобие  двух  молний,  исполненных
ненависти и мести. Они еще не успели оторваться  друг  от  друга,  когда  из
толпы,  окружающей  повозку,  донесся  какой-то   странный   крик:   Паскаль
вздрогнул, мгновенно повернул голову,  и  его  лицо  сразу  приняло  прежнее
спокойное выражение,  более  того,  в  нем  промелькнуло  нечто  похожее  на
радость. В эту минуту шествие  снова  тронулось,  но  тут  раздался  громкий
голос Бруно:
     - Остановитесь!
     Слово это возымело магическое действие: толпа словно разом  приросла  к
земле; все головы повернулись  к  осужденному,  и  тысячи  горящих  взглядов
устремились на него.
     - Чего тебе? - спросил палач.
     - Хочу исповедаться, - ответил Паскаль.
     - Священник ушел, ты сам его отослал.
     - Мой духовник - вот тот монах, слева от  меня,  в  толпе.  Я  не  хочу
другого, мне нужен мой духовник.
     Палач  нетерпеливо  покачал  головой,  но  в  то  же  мгновение  народ,
слышавший просьбу осужденного, закричал:
     - Духовника! Духовника!
     Палачу пришлось повиноваться; шествие остановилось перед  монахом:  это
был высокий юноша с темным  цветом  лица,  видимо,  исхудавший  от  поста  и
молитвы. Едва он влез в повозку, как Бруно упал  на  колени.  Это  послужило
всеобщим сигналом: на площади, на балконах, в окнах, на  крышах  домов  люди
преклонили колена; исключение составили лишь палач, оставшийся в  седле,  да
его помощники, которые продолжали стоять,  как  будто  эти  проклятые  Богом
люди  потеряли  надежду  на  прощение  своих  грехов.  Одновременно   монахи
затянули отходную, чтобы заглушить голоса исповедника и духовника.
     - Я долго искал тебя, - сказал Бруно.
     - Я ждал тебя здесь, - ответил Али.
     - Я боялся, что они не выполнят данного мне обещания.
     - Они выполнили его: я на свободе.
     - Слушай меня хорошенько.
     - Слушаю.
     - Здесь, справа от меня... - Бруно повернул голову, так  как  руки  его
были связаны. - На этом балконе, затянутом золотой тканью...
     - Да.
     - Видишь женщину, молодую, красивую, с цветами в волосах?
     - Вижу. Она стоит на коленях и молится, как и все остальные.
     - Это и есть графиня Джемма де Кастель-Нуово.
     - Под окном которой я ждал тебя в тот  вечер,  когда  ты  был  ранен  в
плечо?
     - Да. Эта женщина - причина всех  моих  несчастий.  Это  она  заставила
меня совершить мое первое преступление. Она же привела меня сюда.
     - Понимаю.
     - Я не  умру  спокойно,  если  она  останется  жить  счастливая,  всеми
уважаемая, - проговорил Бруно.
     - Можешь не тревожиться, - ответил юноша.
     - Спасибо, Али.
     - Позволь обнять тебя, отец.
     - Прощай!
     - Прощай!
     Молодой монах обнял осужденного, как  это  делает  священник,  отпуская
грехи преступнику, спустился с повозки и затерялся в толпе.
     - Вперед! - приказал Бруно.
     И шествие снова повиновалось, как будто тот, кто  произнес  это  слово,
имел право повелевать.
     Народ встал с колен, Джемма села на прежнее место с улыбкой  на  устах.
Шествие продолжало путь по направлению к эшафоту.
     Подъехав  к  подножию  виселицы,  палач  слез  с  коня,  взобрался   по
лестнице, чтобы укрепить  кроваво-красный  флаг  на  поперечной  балке*,  и,
убедившись, что веревка крепко привязана, сбросил  с  себя  куртку,  которая
стесняла его движения. Паскаль тотчас  же  спрыгнул  с  повозки,  отстранил,
передернув плечами, подручных палача, которые хотели помочь ему, взбежал  на
помост и прислонился  к  лестнице,  по  которой  он  должен  был  подняться,
повернувшись  к  ней  спиной.  Монах,  несший  крест,  поставил  его   перед
Паскалем, дабы тот мог видеть его во время  своей  агонии.  Монахи,  которые
несли гроб, сели на него, вокруг эшафота выстроились солдаты, и  на  помосте
остались  только  обе  монашеские  конгрегации,  палач,  его   помощники   и
осужденный.
     ______________
     * Французская виселица сильно отличается от итальянской:  первая  имеет
форму латинской буквы F, вторая буквы Н, поперечину которой  подняли  бы  на
самый верх. (Прим. автора.)

     Паскаль  поднялся  по  лестнице  с  тем  же  спокойствием,  которое  он
выказывал до сих пор, не пожелав, чтобы его поддержали;  и  так  как  балкон
Джеммы находился как раз напротив него, было замечено, что он взглянул в  ту
сторону и даже улыбнулся. В то же  мгновение  палач  накинул  петлю  на  шею
осужденного и всей своей тяжестью навалился на его плечо,  в  то  время  как
помощники уцепились за  его  ноги;  но  тут  веревка,  не  выдержав  тяжести
четырех тел, лопнула и  вся  постыдная  группа,  состоящая  из  палача,  его
сподручных и жертвы, скатилась на  помост.  Один  человек  вскочил  на  ноги
первый: это был Паскаль Бруно, руки которого развязали перед повешением.  Он
выпрямился среди полной тишины, из его  правого  бока  торчал  нож,  который
палач всадил ему по самую рукоять.
     - Мерзавец! - воскликнул бандит,  обращаясь  к  заплечному  мастеру.  -
Мерзавец, ты не палач и не бандит, ничего ты  не  умеешь  -  ни  вешать,  ни
убивать!
     С этими словами он вытащил нож из своего правого  бока,  всадил  его  в
левый и упал мертвый.
     Вся площадь громко ахнула, толпа пришла в  волнение:  одни  постарались
убежать, другие ринулись к эшафоту. Тело осужденного унесли  монахи,  палача
растерзал народ.
     Вечером  того  же  дня  князь   де   Карини   ужинал   у   архиепископа
Монреальского,   тогда   как   Джемма,   которая   не   была    принята    в
высоконравственном обществе прелата, осталась на вилле Карини.  Погода  была
такая же  великолепная,  как  и  утром.  Из  окна  спальни,  обитой  голубым
атласом, - в ней разыгралась первая сцена нашей повести, -  был  ясно  виден
остров Аликуди, а за ним, словно  в  дымке,  выступали  острова  Филикуди  и
Салина. В другом окне, выходившем в парк с  его  апельсиновыми,  гранатовыми
деревьями и приморскими  соснами,  высилась  справа  во  всем  величии  гора
Пеллигрино, а слева можно было рассмотреть  вдали  Монреаль.  У  этого  окна
долго  просидела  графиня  Джемма  де  Кастель-Нуово,  устремив  взгляд   на
старинную резиденцию нормандских  королей  и  пытаясь  узнать  среди  карет,
спускавшихся  в  Палермо,  экипаж  вице-короля.  Но  наконец  темнота   ночи
сгустилась,  отдаленные  предметы  растворились  в  ней,   графиня   встала,
позвонила камеристке, и, усталая после всех  волнений  этого  дня,  легла  в
постель; затем она велела затворить окно, из которого  были  видны  острова,
так как опасалась, что ее обеспокоит ночью свежий  морской  бриз,  но  окно,
выходившее в парк, оставила  приоткрытым,  чтобы  в  него  проникал  воздух,
напоенный ароматом жасмина и цветущих апельсиновых деревьев.
     Князю  де  Карини  лишь  поздно  вечером  удалось  ускользнуть   из-под
бдительного  надзора  своего  гостеприимного  хозяина.  На   часах   собора,
построенного  Вильгельмом  Добрым,   пробило   одиннадцать,   когда   экипаж
вице-короля,  запряженный  четверкой  превосходных  коней,   унес   его   из
резиденции  архиепископа.  Князю  потребовалось  не  более  получаса,  чтобы
доехать до Палермо, и каких-нибудь пять минут,  чтобы  домчаться  оттуда  до
виллы Карини. Он спросил у  камеристки,  где  Джемма,  и  та  ответила,  что
графиня почувствовала себя усталой и легла спать около десяти часов.
     Князь вбежал по лестнице и хотел было отворить дверь  спальни,  но  она
была заперта изнутри; тогда он направился к потайной двери, которая  вела  в
альков Джеммы, тихонько открыл ее, боясь разбудить красавицу,  и  задержался
на минуту, чтобы полюбоваться ею во время сна - зрелище поистине  сладостное
для  глаз.  Комната  освещалась  алебастровой  лампой,  висевшей   на   трех
усыпанных жемчугом шнурах у  самого  потолка,  дабы  свет  ее  не  беспокоил
спящую. Князь склонился над кроватью  -  ему  хотелось  получше  рассмотреть
Джемму. Она лежала на спине, грудь была почти обнажена, вокруг шеи  обернуто
кунье боа, темный цвет которого  превосходно  оттенял  белизну  кожи.  Князь
глядел с минуту  на  эту  прекрасную  статую,  но  вскоре  ее  неподвижность
поразила его; он наклонился еще ниже  и  заметил  странную  бледность  лица,
прислушался и не уловил дыхания; он схватил руку Джеммы и ощутил  ее  холод;
тогда он обнял возлюбленную, чтобы прижать  ее  к  себе,  отогреть  у  своей
груди, но тут же с криком ужаса разжал руки: голова Джеммы,  отделившись  от
туловища, скатилась на пол.
     Наутро под окном спальни графини был найден ятаган Али.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0576 сек.