Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Довлатов Сергей - Чемодан

Скачать Довлатов Сергей - Чемодан




   Рыжий  Борис  Иванов  сел  за краску листового железа. Штангист Кононенко
зарезал  сожительницу.  Сын  школьного   дворника   Миша   Хамраев   ограбил
железнодорожный   вагон-ресторан.  Бывший  авиамоделист  Летяго  изнасиловал
глухонемую. Алик Брыкин, научивший меня  курить,  совершил  тяжкое  воинское
преступление   --   избил  офицера.  Юра  Голынчик  по  кличке  Хряпа  ранил
милицейскую лошадь. И даже староста класса Виля Ривкович умудрился  получить
год за торговлю медикаментами.
   Мои  друзья  внушали Андрюше Черкасову тревогу и беспокойство. Каждому из
них  постоянно  что-то  угрожало.  Все  они  признавали  единственную  форму
самоутверждения -- конфронтацию.
   Мне  же его приятели внушали ощущение неуверенности и тоски. Все они были
честными,  разумными  и  доброжелательными.  Все   предпочитали   компромисс
-единоборству.
   Оба  мы  женились  сравнительно  рано. Я, естественно, на бедной девушке.
Андрей  --  на  Даше,  внучке  химика   Ипатьева,   приумножившей   семейное
благосостояние.
   Помню,  я  читал  насчет  взаимной  тяги антиподов. По-моему, есть в этой
теории что-то сомнительное. Или, как  минимум,  спорное.  Например,  Даша  с
Андреем  были  похожи.  Оба рослые, красивые, доброжелательные и практичные.
Оба больше всего ценили спокойствие и порядок. Оба  жили  со  вкусом  и  без
проблем.
   Да  и  мы  с  Леной  были похожи. Оба -- хронические неудачники. Оба -- в
разладе  с  действительностью.  Даже  на  Западе  умудряемся  жить   вопреки
существующим правилам...
   Как-то  Андрюша и Дарья позвали нас в гости. Приезжаем на Кронверкскую. В
подъезде сидит милиционер. Снимает телефонную трубку:
   -- Андрей Николаевич, к вам!
   И затем, поменяв выражение лица на чуть более строгое:
   -- Пройдите...
   Поднимаемся в лифте. Заходим.
   В прихожей Даша шепнула:
   -- Извините, у нас медсестра.
   Я сначала не понял.  Я  думал,  кому-то  из  родителей  плохо.  Мне  даже
показалось, что нужно уходить.
   Нам пояснили:
   -- Гена  Лаврентьев  привел  медсестру.  Это  ужас.  Девица  в  советской
цигейковой шубе. Четвертый раз спрашивает, будут ли танцы. Только что выпила
целую бутылку холодного пива... Ради бога, не сердитесь...
   -- Ничего, -- говорю, -- мы привыкшие...
   Я  тогда  работал  в  заводской  многотиражке.  Моя  жена  была   дамским
парикмахером. Едва ли что-то могло нас шокировать.
   А  медсестру  я  потом  разглядел.  У  нее  были  красивые  руки,  тонкие
щиколотки, зеленые глаза и блестящий лоб. Она мне понравилась. Она много ела
и даже за столом незаметно приплясывала.
   Ее спутник, Лаврентьев, выглядел хуже. У него были пышные волосы и мелкие
черты лица -- сочетание гнусное. Кроме того, он мне  надоел.  Слишком  долго
рассказывал  о  поездке  в  Румынию.  Кажется, я сказал ему, что Румыния мне
ненавистна...

    Шли годы. Виделись мы с Андреем довольно ре-
 дко. С каждым годом все реже.
    Мы не поссорились. Не испытали взаимного раз-
 очарования. Мы просто разошлись.
    К этому времени я уже что-то писал. Андрей
 заканчивал свою кандидатскую диссертацию.
    Его окружали веселые, умные, добродушные фи-
 зики. Меня -- сумасшедшие, грязные, претенциоз-
 ные лирики. Его знакомые изредка пили коньяк с
 шампанским. Мои -- систематически употребляли
 розовый портвейн. Его приятели декламировали в
 компании -- Гумилева и Бродского. Мои читали ис-
 ключительно собственные произведения.
    Вскоре умер Николай Константинович Черкасов.
 Около Пушкинского театра состоялся митинг. Народу
 было так много, что приостановилось уличное движение.
    Черкасов был народным артистом. И не только по
 званию. Его любили профессора и крестьяне, генера-
 лы и уголовники. Такая же слава была у Есенина,
 Зощенко и Высоцкого.
    Год спустя Нину Черкасову уволили из театра.
 Затем отобрали призы ее мужа. Заставили отдать
 международные награды, полученные Черкасовым в
 Европе. Среди них были ценные вещи из золота.
 Начальство заставило вдову передать их театральному
 музею.
    Вдова, конечно, не бедствовала. У нее была дача,
 машина, квартира. Кроме того, у нее были сбереже-
 ния. Даша с Андреем работали.
    Мама изредка навещала вдову. Часами говорила с
 ней по телефону. Та жаловалась на сына. Говорила,
 что он невнимательный и эгоистичный.
    Мать вздыхала:
    -- Твой хоть не пьет...
    Короче, наши матери превратились в одинаково
 грустных и трогательных старух. А мы -- в одинаково

 был преуспевающим физиком, я же -- диссидентст-
 вующим лириком.
    Наши матери стали похожи. Однако не совсем.
 Моя почти не выходила из дома. Нина Черкасова
 бывала на всех премьерах. Кроме того, она собиралась в Париж.
    Она бывала за границей и раньше. И вот теперь  ей  захотелось  навестить
старых друзей.
   Происходило  что-то  странное.  Пока  был  жив Черкасов, в доме ежедневно
сидели гости. Это были знаменитые, талантливые люди --  Мравинский,  Райкин,
Шостакович.   Все   они   казались  друзьями  семьи.  После  смерти  Николая
Константиновича выяснилось, что это были его личные друзья.
   В общем, советские знаменитости куда-то пропали.  Оставались  заграничные
-- Сартр,  Ив  Монтан,  вдова  художника Леже. И Нина Черкасова решила снова
побывать во Франции.
   За неделю до ее отъезда мы случайно встретились.  Я  сидел  в  библиотеке
Дома журналистов, редактировал мемуары одного покорителя тундры. Девять глав
из  четырнадцати  в  этих  мемуарах начинались одинаково: "Если говорить без
ложной скромности..." Кроме того, я обязан был сверить ленинские цитаты.
   И вдруг заходит Нина Черкасова. Я и не  знал,  что  мы  пользуемся  одной
библиотекой.
   Она   постарела.  Одета  была,  как  всегда,  с  незаметной,  продуманной
роскошью.
   Мы поздоровались. Она спросила:
   -- Говорят, ты стал писателем?
   Я растерялся. Я не был готов к такой постановке вопроса. Уж лучше бы  она
спросила:  "Ты  гений?" Я бы ответил спокойно и положительно. Все мои друзья
изнывали под бременем гениальности. Все они называли  себя  гениями.  А  вот
назвать себя писателем оказалось труднее.
   Я сказал:
   -- Пишу кое-что для забавы...
   В  читальном  зале было двое посетителей. Оба поглядывали в нашу сторону.
Не потому, что узнавали вдову Черкасова. Скорее потому,  что  ощущали  запах
французских духов.
   Она сказала:
   -- Знаешь,   мне   давно  хотелось  написать  о  Коле.  Что-то  наподобие
воспоминаний.
   -- Напишите.
   -- Боюсь, что у меня  нет  таланта.  Хотя  всем  знакомым  нравились  мои
письма.
   -- Вот и напишите длинное письмо.
   -- Самое трудное -- начать. Действительно, с чего все это началось? Может
быть, со дня нашего знакомства? Или гораздо раньше?
   -- А вы так и начните.
   -- Как?
   -- "Самое трудное -- начать. Действительно, с чего все это началось..."
   -- Пойми,  Коля  был  всей  моей  жизнью. Он был моим другом. Он был моим
учителем... Как ты думаешь, это грех -- любить мужа больше, чем сына?
   -- Не знаю. Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только --  да  или
нет.
   -- Ты явно поумнел, -- сказала она.
   Потом  мы  беседовали  о  литературе.  Я мог бы, не спрашивая, угадать ее
кумиров --  Пруст,  Голсуорси,  Фейхтвангер...  Выяснилось,  что  она  любит
Пастернака и Цветаеву.
   Тогда  я сказал, что Пастернаку не хватало вкуса. А Цветаева, при всей ее
гениальности, была клинической идиоткой...
   Затем  мы  перешли  на  живопись.  Я  был  уверен,  что  она  восхищается
импрессионистами. И не ошибся.
   Тогда  я сказал, что импрессионисты предпочитали минутное -- вечному. Что
лишь у Моне родовые тенденции преобладали над видовыми...
   Черкасова грустно вздохнула:
   -- Мне казалось, что ты поумнел...
   Мы проговорили более часа. Затем она попрощалась  и  вышла.  Мне  уже  не
хотелось  редактировать  воспоминания  покорителя тундры. Я думал о нищете и
богатстве. О жалкой и ранимой человеческой душе...
   Когда-то  я  служил  в  охране.  Среди  заключенных   попадались   видные
номенклатурные работники. Первые дни они сохраняли руководящие манеры. Потом
органически растворялись в лагерной массе.
   Когда-то  я  смотрел документальный фильм о Париже. События происходили в
оккупированной Франции. По  улицам  шли  толпы  беженцев.  Я  убедился,  что
порабощенные страны выглядят одинаково. Все разоренные народы -- близнецы...
   Вмиг облетает с человека шелуха покоя и богатства. Тотчас обпачкается его
израненная, сиротливая душа...
   Прошло  недели  три.  Раздался  телефонный звонок. Черкасова вернулась из
Парижа. Сказала, что заедет.
   Мы купили халвы и печенья.
   Она  выглядела   помолодевшей   и   немного   таинственной.   Французские
знаменитости оказались гораздо благороднее наших. Приняли ее хорошо.
   Мама спросила:
   -- Как одеты в Париже?
   Нина Черкасова ответила:
   -- Так, как считают нужным.
   Затем она рассказывала про Сартра и его немыслимые выходки. Про репетиции
в театре "Соле". Про семейные неурядицы Ива Монтана.
   Она  вручила  нам  подарки.  Маме -- изящную театральную сумочку. Лене --
косметический набор. Мне досталась старая вельветовая куртка.
   Откровенно говоря, я был немного растерян. Куртка явно требовала чистки и
ремонта. Локти блестели. Пуговиц не хватало. У ворота и на рукаве я  заметил
следы масляной краски.
   Я даже подумал -- лучше бы привезла авторучку. Но вслух произнес:
   -- Спасибо. Зря беспокоились.
   Не мог же я крикнуть -- "Где вам удалось приобрести такое старье?!"
   А куртка, действительно, была старая. Такие куртки, если верить советским
плакатам, носят американские безработные.
   Черкасова как-то странно поглядела на меня и говорит:
   -- Это куртка Фернана Леже. Он был приблизительно твоей комплекции.
   Я с удивлением переспросил:
   -- Леже? Тот самый?
   -- Когда-то  мы  были  с  ним очень дружны. Потом я дружила с его вдовой.
Рассказала ей о твоем существовании. Надя полезла в шкаф. Достала эту куртку
и протянула мне. Она говорит, что Фернан  завещал  ей  быть  другом  всякого
сброда...
   Я  надел  куртку. Она была мне впору. Ее можно было носить поверх теплого
свитера. Это было что-то вроде короткого осеннего пальто.
   Нина Черкасова просидела у нас до одиннадцати. Затем она вызвала такси.
   Я долго разглядывал пятна масляной краски. Теперь я жалел, что  их  мало.
Только два -- на рукаве и у ворота.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0611 сек.