Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Довлатов Сергей - Чемодан

Скачать Довлатов Сергей - Чемодан




   Я стал вспоминать, что мне известно про Фернана Леже?
   Это  был  высокий, сильный человек, нормандец, из крестьян. В пятнадцатом
году отправился на фронт. Там ему случалось резать хлеб штыком,  испачканным
в крови. Фронтовые рисунки Леже проникнуты ужасом.
   В дальнейшем он, подобно Маяковскому, боролся с искусством. Но Маяковский
застрелился, а Леже выстоял и победил.
   Он  мечтал  рисовать  на стенах зданий и вагонов. Через полвека его мечту
осуществила нью-йоркская шпана.
   Ему казалось, что линия важнее цвета. Что искусство, от Шекспира до  Эдит
Пиаф, живет контрастами.
   Его любимые слова:
   "Ренуар изображал то, что видел. Я изображаю то, что понял..."
   Умер    Леже   коммунистом,   раз   и   навсегда   поверив   величайшему,
беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие  художники,  он
был глуп.
   Я носил куртку лет восемь. Надевал ее в особо торжественных случаях. Хотя
вельвет за эти годы истерся так, что следы масляной краски пропали.
   О  том, что куртка принадлежала Фернану Леже, знали немногие. Мало кому я
об этом рассказывал. Мне было приятно хранить эту жалкую тайну.
   Шло время. Мы оказались в Америке. Нина Черкасова  умерла,  завещав  маме
полторы тысячи рублей. В Союзе это большие деньги.
   Получить  их  в  Нью-Йорке  оказалось довольно трудно. Это потребовало бы
невероятных хлопот и усилий.
   Мы решили поступить иначе. Оформили доверенность на  имя  моего  старшего
брата. Но и это оказалось делом хлопотным и нелегким. Месяца два я возился с
бумагами. Одну из них собственноручно подписал мистер Шульц.
   В  августе брат сообщил мне, что деньги получены. Выражений благодарности
не последовало. Может быть, деньги того и не стоят.
   Врат иногда звонит мне рано утром. То есть по ленинградскому  времени  --
глубокой  ночью.  Голос у него в таких случаях бывает подозрительно хриплый.
Кроме того, доносятся женские восклицания:
   -- Спроси насчет косметики!..
   Или:
   -- Объясни ему, дураку, что  лучше  всего  идут  синтетические  шубы  под
норку...
   Вместо этого братец мой спрашивает:
   -- Ну как дела в Америке? Говорят, там водка продается круглосуточно?
   -- Сомневаюсь. Но бары, естественно, открыты.
   -- А пиво?
   -- Пива в ночных магазинах сколько угодно.
   Следует уважительная пауза. И затем:
   -- Молодцы капиталисты, дело знают!..
   Я спрашиваю:
   -- Как ты?
   -- На букву ха, -- отвечает, -- в смысле -- хорошо...
   Впрочем,  мы  отвлеклись.  У  Андрея  Черкасова тоже все хорошо. Зимой он
станет доктором физических наук. Или физико-математических... Какая розница?

     ПОПЛИНОВАЯ РУБАШКА

   Моя жена говорит:
   -- Это безумие -- жить с мужчиной, который не уходит только  потому,  что
ленится...
   Моя  жена всегда преувеличивает. Хотя я, действительно, стараюсь избегать
ненужных забот. Ем что угодно. Стригусь,  когда  теряю  человеческий  облик.
Зато -- уж сразу под машинку. Чтобы потом еще три месяца не стричься.
   Попросту  говоря,  я неохотно выхожу из дома. Хочу, чтобы меня оставили в
покое...
   В  детстве  у  меня  была  няня,  Луиза  Генриховна.   Она   все   делала
невнимательно,  потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна надевала
мне короткие штаны. И засунула мои ноги  в  одну  штанину.  В  результате  я
проходил таким образом целый день.
   Мне  было  четыре  года,  и  я хорошо помню этот случай. Я знал, что меня
одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться.  Да  и  сейчас  не
хочу.
   Я  помню  множество  таких  историй.  С  детства я готов терпеть все, что
угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот...
   Когда-то я довольно много пил. И, соответственно,  болтался  где  попало.
Из-за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь --
и общительности как не бывало.
    При  этом  я  не  могу  жить  один.  Я  не  помню,  где  лежат  счета за
электричество. Не умею гладить и стирать. А главное -- мало зарабатываю.
    Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то...
    Моя жена всегда преувеличивает:
    -- Я знаю, почему ты все еще живешь со мной. Сказать?
    -- Ну, почему?
    -- Да просто тебе лень купить раскладушку!..
    В ответ я мог бы сказать:
    -- А ты? Почему же ты не купила раскладушку? Почему не  бросила  меня  в
самые  трудные  годы?  Ты -- умеющая штопать, стирать, выносить малознакомых
людей, а главное -- зарабатывать деньги!..
    Познакомились мы  двадцать  лет  назад.  Я  даже  помню,  что  это  было
воскресенье. Восемнадцатое февраля. День выборов.
    По  домам  ходили агитаторы. Уговаривали жильцов проголосовать как можно
раньше. Я  не  спешил.  Я  раза  три  вообще  не  голосовал.  Причем  не  из
диссидентских соображений. Скорее -- из ненависти к бессмысленным действиям.
    И  вот  раздается звонок. На пороге -- молодая женщина в осенней куртке.
По виду -- школьная учительница, то есть немного -- старая дева. Правда, без
очков, зато с коленкоровой тетрадью в руке.
    Она заглянула в тетрадь и назвала мою фамилию. Я сказал:
    -- Заходите. Погрейтесь. Выпейте чаю...
    Меня угнетали торчащие из-под халата  ноги.  У  нас  в  роду  это  самая
маловыразительная часть тела. Да и халат был в пятнах.
    -- Елена  Борисовна, -- представилась девушка, -- ваш агитатор... Вы еще
не голосовали...
    Это был не вопрос, а сдержанный упрек. Я повторил:
    -- Хотите чаю?
   Добавив из соображений приличия:
    -- Там мама...
    Мать лежала с  головной  болью.  Что  не  помешало  ей  довольно  громко
крикнуть;
   -- Попробуйте только съесть мою халву!
   Я сказал:
   -- Проголосовать мы еще успеем.
   И тут Елена Борисовна произнесла совершенно неожиданную речь:
   -- Я  знаю,  что  эти  выборы  --  сплошная  профанация. Но что же я могу
сделать? Я должна привести вас  на  избирательный  участок.  Иначе  меня  не
отпустят домой.
   -- Ясно, -- говорю, -- только будьте поосторожнее. Вас за такие разговоры
не похвалят.
   -- Вам  можно  доверять.  Я  это сразу поняла. Как только увидела портрет
Солженицына.
   -- Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю...
   Затем мы скромно позавтракали. Мать все-таки отрезала нам кусок халвы.
   Разговор,  естественно,  зашел  о  литературе.  Если  Лена  называла  имя
Гладилина, я переспрашивал:
   -- Толя Гладилин?
   Если речь заходила о Шукшине, я уточнял:
   -- Вася Шукшин?
   Когда же заговорили про Ахмадулину, я негромко воскликнул:
   -- Беллочка!..
   Затем  мы  вышли  на улицу. Дома были украшены флагами. На снегу валялись
конфетные обертки. Дворник Гриша щеголял в ратиновом пальто.
   Голосовать я не хотел. И не  потому,  что  ленился.  А  потому,  что  мне
нравилась  Елена  Борисовна.  Стоит  нам всем проголосовать, как ее отпустят
домой...
   Мы пошли в кино на "Иванове детство". Фильм был достаточно хорошим, чтобы
я мог отнестись к нему снисходительно.
   В ту пору я горячо хвалил одни лишь детективы. За то, что  они  дают  мне
возможность расслабиться.
   А  вот картины Тарковского я похваливал снисходительно. При этом намекая,
что Тарковский лет шесть ждет от меня сценария.
   Из кино мы направились в Дом  литераторов.  Я  был  уверен,  что  встречу
какую-нибудь  знаменитость. Можяо было рассчитывать на дружеское приветствие
Горышина. На пьяные объятия  Вольфа.  На  беглый  разговор  с  Ефимовым  или
Конецким.  Ведь  я  был так называемым молодым писателем. И даже Гранин знал
меня в лицо.
   Когда-то в Ленинграде  было  много  знаменитостей.  Например,  Чуковский,
Олейников, Зощенко, Хармс, и так далее. После войны их стало гораздо меньше.
Одних за что-то расстреляли, другие переехали в Москву...
    Мы   поднялись  в  ресторан.  Заказали  вино.  бутерброды,  пирожные.  Я
собирался заказать омлет, но передумал. Старший брат всегда говорил мне: "Ты
не умеешь есть цветную пищу".
    Деньги я пересчитал, не вынимая руку из кармана.
    В зале было пусто. Только у  дверей  сидел  орденоносец  Решетов,  читая
книгу. По тому, как он увлекся, было видно, что это его собственный роман. Я
мог бы поспорить, что роман называется -- "Иду к вам, люди!".
    Мы  выпили. Я рассказал три случая из жизни Евтушенко, которые произошли
буквально на моих глазах.
    А знаменитости все  не  появлялись.  Хотя  посетителей  становилось  все
больше.  К  окну направился, скрипя протезом, беллетрист Горянский. У стойки
бара расположились поэты Чикин и Штейнберг. Чикин говорил:
    -- Лучше всего, Боря, тебе удаются философские отступления.
    -- А тебе, Дима, внутренние монологи, -- реагировал Штейнберг...
    К  знаменитостям  Чикин  и  Штейнберг  не  принадлежали.  Горянский  был
известен тем, что задушил охранника в немецком концентрационном лагере.
    Мимо  прошел  довольно  известный критик Халупович. Он долго разглядывал
меня, потом сказал:
    -- Извините, я принял вас за Леву Мелиндера...
    Мы  заказали  двести  граммов  коньяка.   Денег   оставалось   мало,   а
знаменитостей все не было.
    Видно, Елена Борисовна так и не узнает, что я многообещающий литератор.
    И  тут в ресторан заглянул писатель Данчковский. С известными оговорками
его можно было назвать знаменитостью.
    Когда-то в Ленинград приехали двое братьев из Шклова. Звали  братьев  --
Савелий  и  Леонид  Данчиковские.  Они  начали  пробовать себя в литературе.
Сочиняли песенки, куплеты,  интермедии.  Сначала  писали  вдвоем.  Потом  --
каждый в отдельности.
    Через год их пути разошлись еще более кардинально.
    Младший  брат  решил  укоротить  свою фамилию. Теперь он подписывался --
Данч. Но при этом оставался евреем.
    Старший  поступил  иначе.  Он  тоже  укоротил  свою  фамилию,   выбросив
единственную  букву  --  "И". Теперь он подписывался -- Данчковский. Зато из
еврея стал обрусевшим поляком.
   Постепенно между братьями возникла национальная  рознь.  Они  то  и  дело
ссорились на расовой почве.
   -- Оборотень, -- кричал Леонид, -- золоторотец, пьяный гой!
   -- Заткнись, жидовская морда! -- отвечал Савелий.
   Вскоре  началась  борьба  с  космополитами. Леонида арестовали. Савелий к
этому времени закончил институт марксизма-ленинизма.
   Он начал печататься в толстых журналах. У него вышла первая книга. О  нем
заговорили критики.
   Постепенно  он  стал  "ленинианцем".  То  есть  создателем  бесконечной и
неудержимой Ленинианы.
   Сначала он написал книгу "Володино детство". Затем --  небольшую  повесть
"Мальчик  из Симбирска". После этого выпустил двухтомник "Юность огневая". И
наконец, трилогию -- "Вставай, проклятьем заклейменный!".
   Исчерпав биографию Ленина, Данчковский взялся за смежные темы. Он написал
книгу "Ленин и дети". Затем -- "Ленин и музыка", "Ленин и живопись", а также
"Ленин и сельское хозяйство". Все эти книги были переведены на многие языки.
   Данчковский разбогател. Был награжден  орденом  "Знак  почета".  К  этому
времени его брата посмертно реабилитировали.
   Данчковский  хорошо  меня  знал,  поскольку  больше  года руководил нашим
литературным объединением.
   И вот он появился в ресторане.
   Я, понизив голос, шепнул Елене Борисовне:
   -- Обратите внимание  --  Данчковский,  собственной  персоной...  Бешеный
успех... Идет на Ленинскую премию...
   Данчковский направился в угол, подальше от музыкального автомата. Проходя
мимо нас, он замедлил шаги.
   Я  фамильярно  приподнял  бокал.  Данчковский.  не  здороваясь, отчетливо
выговорил:
   -- Читал я твою юмореску в "Авроре". По-моему. говно...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0535 сек.