Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Нагибин Сирень

Скачать Юрий Нагибин Сирень

      Правда, этой  гордой уверенности  хватило  до первых  насмешливых  слов
Татуши, ядовитого укора Лели: "Будешь другой  раз над сестрами смеяться!" (а
когда  она  смеялась-то?) -  и  перешептываний  гувернанток,  сопровождаемых
двусмысленными  взглядами  в  ее  сторону.  Верочка  то  и   дело  бегала  к
умывальнику остужать пылающее лицо. Голос куда лучше  повиновался ей, нежели
кровеносные сосуды, залегающие слишком близко от поверхности кожи.  Это было
ее  проклятьем: попробуй  что-нибудь скрыть даже при великом  самообладании,
когда тебя то и дело заливает краской с головы до ног.

     Лучше и проще всего Верочка чувствовала себя с невольным  виновником ее
позора. То ли он действительно ничего не понял во вчерашнем происшествии, то
ли  замечательно притворялся. Но он был так  естествен, так весело мил,  что
сверхчуткий  барометр  Верочкиного  душевного состояния  --  ее  кровеносная
система -- лишь с ним не показывал бурю.

     Сережа помог ей выпрямиться, вновь независимо и гордо оглянуться вокруг
себя, стать той, какой она  казалась себе, когда делала записи в дневнике. И
окружающие вскоре почувствовали, что  их любопытство, насмешки и  подковырки
перестали производить  на  Верочку какое-либо впечатление. Верочка не хотела
больше никого ни в  чем разубеждать, напротив, была  готова  соответствовать
сложившемуся  у  всех  представлению,  и  это  обезоруживало,  закрывало рот
распоясавшимся болтунам, от нее отступились...

     Вечером накануне Ивана Купалы  читали в  саду при свете  лампы-"молнии"
страшный рассказ Гоголя. Сперва читал Сашок,  но он слишком ломался, и книгу
у него  отобрали. Пробовала  читать Леля,  и  все чуть  не  заснули. Наконец
книгой завладела Татуша, и в ее  глубоком, грудном голосе ожила и засверкала
дивная  сказка.  Верочка слушала  с  удовольствием, но  страха  почему-то не
испытывала. Над лампой роились мошки, иногда налетали крупные ночные бабочки
-  бражники.  Наташа размахивала веточкой  над лампой,  бражников  удавалось
отогнать,  но мелкие мотыльки так  и  сыпались в стеклянное жерло, вспыхивая
искорками.

     Едва Татуша  кончила  читать, как  Сашок  зевнул с собачьим подвизгом и
отправился "в  объятия Морфея". Сережа,  давно уже барабанивший  пальцами по
груди, что обычно предшествовало каким-то музыкальным наитиям, тоже поднялся
и,  сказав, что хочет позаниматься  перед  сном,  прянул  во тьму. Так-то  и
лучше, приближался час гадания.

     Когда  они еще утром выбирали  себе места в яблоневом  саду, Верочка не
сомневалась   в  своем   праве  гадать  наравне  со   старшими   сестрами  и
гувернантками. Но  одна фраза, вскользь брошенная  ей Татушей и  оставленная
тогда без внимания, сейчас  тревожно всплыла  в памяти: "Гадай не гадай, все
равно  впустую". Что она имела в виду?  Вот Наташа отказалась гадать, потому
что ей не  о чем. "Я еще маленькая", -- сказала она, надув губы. Но  Верочке
есть о чем  гадать и есть на кого гадать. А  вдруг ей никто не приснится? Не
на это ли намекала Татуша! Какой ужас, значит, она еще ребенок и все чувства
ее к Сергею Васильевичу просто  выдуманы? Может, лучше  не искушать  судьбу,
сослаться на головную боль и тихо уйти спать?
     -- Пора, -- сказала Татуша и поднялась. -- Не забудьте свои травы.
     Миссочка  погасила  лампу. Стало  непроглядно черно  и внизу и  вверху.
Затем  небо  отделилось  от  земли,  на нем вырисовались верхушки  деревьев,
проглянули звезды в промоинах меж облаков, какой-то свет забрезжил в стороне
дома, возникли человеческие силуэты, и обозначилась дорожка. Девушки гуськом
двинулись сперва парком, потом через двор.

     В саду  было еще темнее, но  глаза уже  привыкли,  и  девушки  довольно
уверенно  пробирались  среди   яблонь  с  побеленными,  словно  светящимися,
стволами,  порой оступаясь на  падалицах. Верочка помнила, что ее  место  за
старым аркадом,  и,  услышав  его  медвяный  запах,  покоривший  все  другие
ароматы,  обреченно  свернула  с   чуть  приметной  тропки  в  жуть  полного
одиночества.
     Всего несколько шагов  в сторону, а будто попала в  иные пределы. Здесь
так  легко  не стать, раствориться во мгле,  едва  просквоженной призрачным,
невесть откуда берущимся свечением. Верочка попробовала плести  веночек,  но
пальцы  плохо  слушались. Господи,  сколько  мук  приходится  терпеть  из-за
человека,  который даже не догадывается,  что  его любят!  Треснула веточка,
колыхнулась тень, снова треск, шорох, чьи-то крадущиеся шаги.  Гулко ударили
о землю сбитые  с дерева яблоки.  И,  как яблоко, упало сердце: из-за дерева
вышла Наташа, стряхивая с волос какой-то сор.
     -- Можно, я с тобой  постою? Наташа  оперлась спиной о  тяжелую ветвь и
вздохнула так глубоко и  протяжно, как умеют вздыхать лишь лошади  по ночам.
Бедная  девочка!..  Кто  это, кажется Гете,  сказал, что вдвоем  призрак  не
увидишь?  Правда, сейчас  и не  должно  быть  никакого видения,  но,  может,
Наташино присутствие убивает какие-то чары? И все же недостало духу прогнать
ее. Верочка отвернулась  и стала плести  венок,  пытаясь забыть, что подруга
рядом...

     Она уже засыпала в своей постели, засыпала  нетерпеливо  и ожесточенно,
взбив подушку, как мыльную пену в тазу, натянув на голову одеяло и проглотив
горькую пилюльку, заблаговременно похищенную у Миссочки, когда в распахнутое
окно  пахнуло  жасмином. Не  сиренью, нет, а  жасмином,  его -- напоминающим
цедру -- пряным запахом зрелого лета. Верочка охнула горестно и  очутилась в
Красной аллее  Старого парка. Было утро, дымящиеся  лучи  наискось рассекали
березняк и упирались в одичавший  малинник вдоль  дорожки,  исторгая из него
голубоватый  кур.  И  что-то  страшное  таилось   за  зримым  обликом  этого
солнечного,  дымного  и  блистающего  утра,  и  все  в   Верочке  мучительно
съежилось,  когда смутно чаемая  угроза обернулась мужской фигурой, медленно
идущей навстречу ей из глубины аллеи. Верочка могла бы убежать, спрятаться в
малиннике, хотя  бы просто остановиться, -- нет, как обреченная,  продолжала
она идти навстречу опасности.

     Незнакомец  странно рос  по мере приближения,  вытягиваясь  в  полроста
деревьев,  вровень  с  ними, забирая  еще выше, в реющем тумане и клубящемся
солнечном  свете он  был лишен  четких контуров,  громоздился, роился,  тек,
переливался в самом себе. Верочка покорно шла, вернее, скользила к нему, все
умаляясь по мере того, как он вырастал.  И вдруг громадная длань простерлась
к ней, схватила, и с  острой  болью пришло счастье, потому  что человек этот
был Сережа Рахманинов...

     Верочка проснулась  вся в испарине, с красной намятой рукой. Видно, она
как-то заспала  руку, но  ей  чудился схват громадной  длани. Свершилось!  В
вещую ночь Ивана  Купалы загадала она на своего  любимого, и он явился к ней
во сне, как невестам -- их женихи. Это  было проверкой ее любви, ее души, ее
взрослости.

     Но что-то  знакомое  засквозило в ночном переживании. Откуда взялся  ее
страх, разве может она  бояться доброго и благородного Сережу Рахманинова? И
тут она догадалась  -- сон  Татьяны? Верочка больше всего любила в  "Евгении
Онегине"  это  упоительное  и  до  озноба,  до дрожи страшное  место. Сережа
Рахманинов  совсем  не похож  на  рокового  героя пушкинской поэмы,  значит,
грозно само чувство любви.

     Когда  после  чая  сестры набросились  на  нее  с  расспросами, кто  ей
приснился, Верочка ответила спокойно:
     -- Сергей Васильевич, кто же еще?
     Леля  торжествующе захлопала в ладони, будто поймала сестру с поличным,
а Татуша прикусила губу и вроде бы притуманилась.
     -- Чем  недовольна  наша старшая сестра и повелительница?  --  спросила
Верочка с мнимым самоуничижением.
     -- Мне опять приснилась лягушка. - Губы Татуши брезгливо покривились.
     Когда-то  один  из  ее бесчисленных  поклонников  подарил  ей бронзовую
лягушку, и  с тех пор  эта лягушка неизменно, снится Татуше на Ивана Купалу.
Верочка пожала плечами с видом некоторого превосходства, что было замечено и
записано ей в счет.
     Тут  подошли Сережа  Рахманинов, Сашок  и  Митя  Зилоти, что-то  быстро
вернувшийся из  своей  Тимофеевки.  Верочка  с удивлением подумала:  а он-то
здесь зачем? Поздоровались бегло, будто и не расставались.
     -- Спросите, кто приснился Вере! - крикнула Леля.
     -- Сережа,  - сказала Верочка  и, лукаво глянув на сестер, добавила: --
Толбузин.
     "Нет, каково!  --  восхитилась  Татуша. -- И откуда столько  апломба  и
находчивости у этой пигалицы? Давно  ли краснела как рак от самого невинного
замечания, и вот, пожалуйста!.. Ей-богу, она дает урок всем нам".
     -- Бедный, бедный Митя!  -- с  комическим сожалением вскричал Сережа и,
выхватив у Лели зонтик, ловко - начертал на песке вензель С. Т.
     А Митя  хлопал длиннющими ресницами и улыбался, но, похоже,  не поверил
Верочке.
     -- А что приснилось нашему Ментору?
     --  Лягушка. -- сказала Татуша. -- Бурая,  лесная, холодная, пучеглазая
лягушка.
     -- Несчастный Ментор! Но почему же лягушка?
     -- Значит, я не заслуживаю лучшего. - И вопреки смиренным словам сочные
глаза Татуши победно сверкнули.
     Вечером, как и обычно, катались на дрожках. Верочка сидела сзади, рядом
с Сережей Рахманиновым, и все время чувствовала его колючее плечо  и  теплый
бок.  Это  волновало,  но,  к  сожалению,  Сережа все свое внимание  отдавал
примостившейся с другой стороны Татуше.  Верочка впервые задумалась над тем,
что мало  любить самой, надо,  чтоб  и тебя любили. Когда она открыла в себе
чувство  к Сереже,  то была так счастлива, что вовсе не думала о взаимности.
Довольно и того, что  она может  любить Сережу, дышать с ним одним воздухом,
разговаривать, смеяться, кататься на лодке и дрожках, гулять в парке, сидеть
под душистым стогом, молчать  и знать -- вот  мой любимый, его  глаза, губы,
руки, милая худоба, мальчишеский смех, его радость, задумчивость, его тайна.
Не надо  ничего  ждать  и требовать взамен. Да  и  что может  он дать, кроме
самого  своего  существования  под  одним  с  ней небом? Но  теперь  Верочке
хотелось, чтобы  он откликнулся  ее любви. Зачем? Она  не умела  сказать, но
знала одно -- любовь не радость, не счастье, если любишь только ты...

     Пока  они  тряслись разбитым  большаком, объезжая по пыльным замученным
травам сроду не просыхающие колдобины, Сергей Васильевич без умолку болтал с
Татушей. Верочка не слышала слов, но, наверное, разговор был занятен, Татуша
то и дело смеялась,  закидывая назад голову и напрягая высокую округлую шею.
Это был  смех петербургской  гостиной,  где он вполне уместен. Верочка  тоже
пыталась  научиться  так красиво смеяться. Но то, что  хорошо  в Петербурге,
едва  ли уместно  среди  полей, оврагов, косогоров, поросших геранью, дикими
гвоздиками да богородской травкой.

     Проще, естественнее надо вести  себя, а не разыгрывать светскую львицу.
Но   похоже,  что  Татушина  ненатуральность   Сережу  ничуть  не   смущала.
Окончательному объединению увлеченной пары мешала костлявая голова  иноходца
Мальчика, все время надвигавшаяся на Татушу. На иноходце скакала  Наташа, но
эта  юная амазонка плохо справлялась с норовистым  двухлетком,  и он  упрямо
напирал  сзади на дрожки,  почти  утыкаясь  оскаленной  и слюнявой мордой  в
прическу Татуши.  Старшая  сестра  побаивалась лошадей,  к тому  же  Мальчик
нарушал их укромье с Сережей.

     Татуша сердито-испуганно  замахивалась  на  иноходца, тот  косо задирал
голову, выкатывая недобрый,  с кровавым натеком  глаз, ронял тягучую слюну и
снова тыкалося головой в Татушу.
     - Можешь ты укротить  своего Буцефала?  -- крикнула Татуша незадачливой
всаднице. - Он плюется, как верблюд!
     Наташа  с  несчастным  и надутым лицом  попыталась свернуть  иноходца к
обочине, - он злобно мотнул головой и вновь пристроился за дрожками. Неловко
откинувшись в дамском седле, Наташа что было сил натянула повод. Она сделала
больно коню, он заклацал  челюстью, пытаясь поймать удила  зубами, и немного
отстал  от дрожек. Татуша успокоилась и вновь  залилась  зазывным русалочьим
смехом. Верочка нащупала под кошмой клочок сена и за спиной сестры незаметно
поманила  Мальчика. И  этот  привыкший  к  тучному  овсу баловень  сатинских
конюшен жадно потянулся  за неприхотливым  лакомством.  Не  Наташиным слабым
рукам  справиться с ним. Мальчик  достал  солому  и захрумкал над  Татушиным
ухом.

     Вскоре   решили   поворачивать  назад.  Вконец   рассвирепевшая  Татуша
потребовала,  чтобы  Наташа уступила коня Леле. Наташа  спрыгнула  на землю,
Леля  уверенно  взяла поводья,  Сергей  Васильевич  подставил  ей  сложенные
стременем ладони  и  ловко вскинул в  седло. Но  не успела  Леля перехватить
поводья, как Мальчик резко попятился и вдруг взвился на дыбы.
     -- Il  la  tuera c'est sur!  - Даже страх за дочь не умерил  светскости
госпожи Скалон, французская фраза прозвучала безупречно.
     Посреди  всеобщей  растерянности Сережа  схватил  Мальчика под уздцы  и
весом своего тела  заставил опуститься, помог Леле спрыгнуть, сам  вскочил в
седло и погнал Мальчика в  поле. Крики ужаса сменились шумным восторгом, все
захлопали  в  ладоши.  Одна  лишь Верочка  не  хлопала,  пораженная внезапно
открывшейся  ей красотой Сережи. Его длинные  волосы, орлиный нос,  худоба и
загар воплотились  в прекрасный  образ Оцеолы,  вождя семинолов.  В  дамском
неудобном седле он держался с непринужденностью сына прерий, а ведь никто не
подозревал, что  Сережа умеет  ездить  верхом.  Он  промял  коня,  утомил и,
взмокшего, укрощенного, подвел к дрожкам.
     -- Вы герой, Сережа! - с глубокой  интонацией сказала Татуша и, отколов
от груди розу, протянула Рахманинову.
     Он засмеялся, поцеловал розу  и  воткнул в  петлицу полотняной  куртки.
Верочка  почувствовала,  что  ему  польстил  жест  Татуши.  "Вы  краснокожий
вождь!..  Гайавата!..  Оцеола!.."  --  но  все  эти  красивые  слова не были
произнесены  вслух, и Сережа остался с  Татушиным восхищением,  с  Татушиной
розой... Верочка  никогда  бы не  поверила прежде, что  старшая сестра может
быть такой безвкусной кокеткой. Теперь она каждый день надевала новые модные
юбки, нашитые в надежде на  летние балы у окрестных помещиков. Эти шелковые,
разноцветные, шумящие юбки вызывали восторг у Сергея Васильевича, падкого на
все яркое, как сорока на блеск. Татуша завела обычай кататься на лодке днем,
когда Верочке из-за  солнца это было стрржайше запрещено. Остальных тоже  не
соблазняли  прогулки  в  самый  зной,  и  Татуша  отправлялась  на   пруд  в
сопровождении своих кавалеров -- Сережи и Мити.

     Отвергнутый Верочкой, Митя записался  в Татушины  оруженосцы.  Впрочем,
она была уже  не Татуша,  а  Тунечка, не Ментор,  а  Ундина. Она всякий  раз
сплетала  себе венок  из белых  лилий и заслужила прозвище таинственной девы
вод. Лилии,  правда,  быстро  высыхали  и начинали дурно  пахнуть, Татуша  с
отвращением  отшвыривала венок.  Это  служило некоторым  утешением  Верочке,
потому что белые цветы на редкость шли к темным блестящим Татушиным волосам.
Она  могла  бы  плести венки из ромашек, которые дольше  сохраняются,  но ей
нравилось быть Ундиной, русалкой-соблазнительницей,  завлекающей  влюбленных
юношей в подводное царство. Не поскупился Сережа на прозвище для Татуши, это
не то что Психопатушка! У  Татуши  цвели  глаза,  цвел рот, она  удивительно
похорошела, и Верочка была даже рада, что  Сережа  уехал на несколько дней в
гости к Мите. Оттуда Татуше пришло письмо, которое весьма неловко попытались
скрыть от Верочки. И показали лишь, по  настоянию Миссочки.  "Дорогая Ундина
Дмитриевна!.." -- начиналось послание, а дальше шло объяснение в любви якобы
от  лица  Мити,  но  подписанное  "по  безграмотности   двоюродного  братца"
Рахманиновым.   За  этой  подозрительной  шуточкой  таилось,  видимо,  нечто
серьезное, иначе зачем было скрывать от нее письмо? Сестры щадили ее, вот до
чего дошло! Она  записала в дневнике:  "Я  готова  плакать от горя и досады.
Конечно,  где мне  сравниться с взрослой барышней! Ах, как грустно,  грустно
теперь. Я больше не хочу его видеть, боюсь его возвращения".

     Но  он  вернулся  довольно  скоро  в  сопровождении  неизбежного  Мити,
которому, по чести говоря, досталась весьма жалкая роль в этом спектакле.
     -- Здравствуйте, Психопатушка, Сашок, Цуккина  Дмитриевна! -  прозвучал
на террасе его свежий, отдохнувший  голос. - Гуд  морнинг,  Миссочка! А  где
Ундина Дмириевна?
     -- Вот она я! -- театрально отозвалась Татуша, появляясь из гостиной.
     На  ней  была  штофная  юбка  жемчужного  цвета  и  черная,  отделанная
кружевами  кофточка.  "Значит,  она  знала о Сережином  приезде! --  осенило
Верочку. Недаром же она истекает самодовольством!"

     Татуша и в самом деле была довольна собой. Затевая свою игру, в которой
таилась крупица серьезности, она  не ждала, что успех окажется столь быстрым
и полным. Ей представлялось, что  Сережа не остался равнодушен к  Верочкиной
влюбленности. Но стоило лишь пальцем поманить... Сама  того не желая, Татуша
сделала,  как говорят охотники,  дуплет,  вернее же,  одним  выстрелом  двух
зайцев  убила. Заряд  предназначался Сереже,  а  сражен  был  заодно и  Митя
Зилоти.  К этой победе,  видит Бог,  она  не  стремилась, Митя  ей  перестал
нравиться,  когда  им  пренебрегла  Верочка.  Он  ласковый,  но  безвольный,
нерешительный,  сам не знает, чего хочет. Он и к ней потянулся  лишь потому,
что  заметил влечение Сережи. Этот  не  чета Мите, но и с ним не было особых
хлопот. Татуша сознавала,  что операция  проведена с  грубоватой  тонкостью.
Немного самоуничижения для  начала:  "Ах, как вы играете, я боюсь вас!", "Вы
так умны, я боюсь вас!"; несколько несложных ухищрений в туалетах  и  манере
поведения,   направленных   на  то,  чтобы  подчеркнуть  возраст,  ведь  она
единственная во всей  своей  молодой  компании достигла  совершеннолетия,  а
мальчишкам льстит внимание взрослой женщины. Сейчас смирение уступило  место
властному нажиму, строгим выговорам, юношу надо держать на короткой, жесткой
сворке... А  Верочка, похоже, всерьез переживает.  И поделом ей, нечего было
задирать нос!..

     ...Как-то  вечером  затеяли кататься вокруг гумна. Заложили в кабриолет
смирную  кобылу Грачиху, и Сергей Васильевич,  признанный  после  истории  с
Мальчиком  лучшим  лошадником  усадьбы,  взял  вожжи.  Катались   в  порядке
старшинства, и Верочка едва дождалась своей очереди.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0879 сек.