Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Нагибин Сирень

Скачать Юрий Нагибин Сирень

      Копыта Грачихи  жестко отбарабанили по  деревянному мостку на выезде из
усадьбы  и мягко  пошли  по толстой  пыли большака. За кабриолетом вытянулся
серый хвост. Затем свернули в стерню и шагом объехали гумно, едва различимое
в  туче  реющей  половы  и  хоботьев.  Мощно  грохотала  английская  паровая
молотилка. Грачиха испуганно  косилась на шумное  заграничное диво.  Порой в
сорной туче проступали  темные  лица  работающих крестьян.  Мужчины  были  в
защитных  очках,  у женщин  головы  обмотаны  платками  и  лишь против  глаз
оставлена  узкая щель. На  этом и  закончилась поездка, затеянная  во  славу
хозяйственного гения дяди Сатина,  первым на Тамбовщине применившего паровую
молотилку. Больше смотреть было нечего, и Сергей Васильевич повернул Грачиху
к дому.
     -- Вот и все... -- сказала Верочка так грустно, что, уловив собственную
интонацию, чуть не расплакалась.
     Рахманинов обернулся, поглядел  на  бледное  лицо  Верочки и  поразился
происшедшей в ней  за недолгий  срок  перемене. Это была  взрослая  девушка,
знакомая с печалью и болью. И наконец-то он понял.
     -- С какой бы радостью я увез мою Психопатушку на край света!..
     -- Увезите, - сказала Верочка, сжав руки. - Увезите меня, Сережа.

     ...Поздно вечером, собираясь ко сну, Наташа Сатина услышала  царапающий
звук. Это был их с Верочкой тайный сигнал. Прибегать к нему разрешалось лишь
в  случае крайней нужды, поскольку рядом находилась  спальня строгой  матери
Наташи.  В длинной белой ночной рубашке, делающей ее похожей на  привидение,
Наташа подбежала к окну  и отдернула занавеску. Верочка стояла внизу, подняв
освещенное месяцем лицо, ее  русые волосы казались зелеными, а светлые глаза
грозно  чернели.  Она была  странно, невиданно и пугающе  хороша. И отчаянно
заколотившимся сердцем Наташа угадала, зачем она пришла.
     --  Он  любит  меня,  -  шептала  Верочка.  -  Понимаешь,  любит...  Мы
объяснились... У нашей сирени...
     -- Какая  ты  счастливая!.. Боже,  какая ты  счастливая!..  -  лепетала
Наташа.
     --  Спасибо, Наташа!.. Ты хорошая, добрая. Я так тебя люблю. Ты  самая,
самая лучшая моя подруга... - Верочка пригоршнями  бросала  нежности, черпая
из бездонной корзинки...

     ...Рахманинов  пробирался  сквозь  кусты сирени. От  былого великолепия
остались редкие ржавинки, издававшие спертый запах. Он сорвал влажный лист и
разжевал. Невыносимая горечь наполнила рот, это было хуже хинина. Рахманинов
засмеялся. Хорошо обжечь рот, хорошо бы еще получить крепкого  тумака, чтобы
окончательно  спуститься  на  землю.  Он  ударил  себя  увесистым кулаком по
затылку, что-то  хрястнуло,  и он  опять  засмеялся.  Ну  вот, теперь все  в
порядке. То, что  было, не приснилось, не  пригрезилось,  не померещилось  в
дурманной  усталости,  которая  все чаще  охватывала  его в последние дни от
мучительной незаладившейся работы. Не шел его фортепианный концерт. А теперь
пойдет.  Он узнал, что такое музыка. Он искал ее вовне, а она должна звучать
внутри  его, быть частью его самого. Сейчас он ощущал в себе емкость органа,
что-то  нагнеталось,  вызревало,  взгуживало  в  громадных  полостях.  Будет
музыка...

     ...Медленно,  цепляясь  за  ветви  сирени,  проплыла  паутинка.  Татуша
проводила  ее  задумчивым  Взглядом.  Паутина -  предвестница осени. Долго и
трудно вызревало это лето, чтобы  потом  взорваться буйным цветением, рано и
быстро оно угасает. Ну и бог с ним!..
     Татуша  сидела  на террасе,  подставив  загорелое, орехового цвета лицо
тяжелому,  жаркому, но уже усталому августовскому солнцу.  Крепко печет  это
обманное  солнце, но  не  прибавляет  загару.  Татуша лениво  щурила  глаза,
обмахивалась  маленьким  веером  из  слоновой  кости и не  без  удовольствия
думала,  что лето  на исходе и  скоро будет  Петербург  с  театрами, балами,
интересными людьми, а здесь в полудетском окружении она и сама оребячилась.
     --  Сережа!..  --  услышала она  звонкий,  с  трещинкой  хрипотцы голос
младшей сестры Веры.
     Дети,  даже такие большие дети, как ее сестра,  не умеют говорить тихо,
они орут, срывают голосовые связки и сипнут.
     Смолк рояль  в  бильярдной,  и оттуда, нахлобучивая полотняную фуражку,
огромными  скачками,  словно  ирландский   сеттер  дяди   Сатина,   выскочил
долговязый  Рахманинов.  Мама  категорически запретила Верочке обращаться  к
кузену так фамильярно,  но, видимо, дело далеко зашло -- Татуша разлепила  в
усмешке полные губы, - и Верочка просто  не может  называть  Рахманинова  по
имени-отчеству. "Молодец девчонка! -- снисходительно одобрила Татуша. -- Вот
как обротала этого  мустанга! Куда девалась  хваленая дисциплина, доходившая
до фанатизма, лучшего  ученика Зилоти? Учитель много  усидчивей, правда, ему
помогает жена, не отпускающая его ни на шаг. А Рахманинов, которого прежде и
клещами не вытащить было из-за рояля, мчится сломя голову по первому сиплому
зову".

     Обычно юноши влюбляются в девушек своих лет или старше  себя, а то  и в
зрелых  женщин. Собственно  говоря, их  всегда  тянет  к  старшим, но боязнь
поражения заставляет одних таиться, а других отступаться.  Чего греха таить,
от  скуки и пустоты  здешней жизни, отсутствия  достойных  партнеров  Татуше
захотелось  попробовать  свои чары  на  двух  юнцах:  Мите Зилоте  и  Сереже
Рахманинове, очень разных, но по-своему привлекательных. И с какой легкостью
Верочка, эта козявка,  обставила свою взрослую сестру! Сперва  походя отбила
Митю, чтобы сразу бросить и заняться Сережей. Митя покорно вернулся к вялому
поклонению Татуше, но уже стал ей не нужен. Возникла другая цель, та же, что
и у  сестры, -- Рахманинов. Татуша знала про  себя,  хоть и не любила в этом
признаваться,  что  с  Рахманиновым у нее было далеко не так просто.  Чем же
взяла  Верочка? Конечно,  она красива светлой, голубой, славянской красотой,
но какой-то слишком уж классической, будто с  иллюстрации  к этнографической
книге -- тип русской  красавицы. Ее, Татушина,  красота современнее, острее,
ярче.  Ну  а  если  говорить о  духовном  развитии,  то можно  ли сравнивать
девчонку, томящуюся над диктантами, с автором рукописного романа, вызвавшего
восхищение многих просвещенных  умов? Все было в искренности, захватывающей,
побеждающей, опрокидывающей любые преграды Верочкиной  искренности. Этим она
берет. Рядом  с  ней  все  хоть немного  фальшивят. А у нее каждое движение,
каждый  жест, каждое слово  неподдельны, каждая  нота  звучит чисто, и этому
откликнулась музыкальная натура Рахманинова.
     "Дай Бог ей счастья!" -- вздохнула Татуша. Она любила сестру, жалела ее
больное  сердце,  но  все-таки  была  рада,  что  лето  кончается.  Лето  ее
поражения, чего она больше никогда, никогда, никогда не допустит...

     ...Что же было дальше? А  то, что всегда бывает: лето сменилось осенью,
и  опустела   сатинская  усадьба.  Сестры   Скалон  вернулись  в  Петербург,
Рахманинов и Сатины -- в Москву. Но то, что зажглось в Ивановке, не погасло,
хотя редки были встречи, а много ли скажешь в письмах? Верочка все болела, и
ее  каждое  лето  возили  на  модные заграничные  курорты. Сережа Рахманинов
исступленно  работал, скитался,  бедствовал.  Сестрам  Скалон пришлось  даже
купить  ему  пальто  в складчину. Верочка разбила для этого  свою фарфоровую
копилку,  которую  ей  подарили  в   раннем  детстве.  Сестры  сами  ощущали
трогательность своего  поступка, но все испортила Татуша. "Это очень мило, и
мы такие добренькие, но кузен жалок, словно кухаркин сын". А  потом их опять
свело лето в той же Ивановке, где они с ликующей легкостью связали настоящее
с  прошлым,  и  еще  через  два  года  -- в  нижегородском  имении  Скалонов
Игнатовке,  но  "три  сестры"  уже стали  дамами, они с  утра затягивались в
корсеты, носили  в  солнцепек модные  платья,  огромные  шляпы,  похожие  на
цветочные  клумбы, а  отощавший,  страдающий  невралгическими болями  Сережа
Рахманинов казался мальчиком  рядом  с ними. К этому времени Вера Дмитриевна
открыто считалась невестой Сергея Толбузина. Да,  Рахманинов блестяще кончил
консерваторию по  двум  классам: фортепиано  и свободной  композиции, -- его
экзаменационная работа, опера  "Алеко", была  поставлена  на  сцене Большого
театра, многие произведения вошли в репертуар  знаменитых исполнителей, он и
сам с успехом концертировал, но что все это  значило для тех мерил, какими в
семье  Скалонов  определяли ценность  человека,  его  положение  и  будущее?
Покорная дурной  силе рода, Верочка даже не  пробовала  сопротивляться тому,
что "в высшем суждено совете". Она была честным человеком и  в канун свадьбы
сожгла все письма Рахманинова -- более ста -- и как  бы очистилась огнем. Но
она сожгла что-то куда более важное,  чем листы почтовой бумаги  с нежными и
шутливыми, серьезными и печальными, радостными и
     горькими, доверительными словами.  Она  сожгла  собственную  душу,  все
лучшее, взволнованное, трепетное  и возвышенное В ней. Но  догадалась она об
этом  далеко  не  сразу.  Вначале,  упоенная  взрослостью,  красивым  домом,
успехами в свете, материнством, она не
     сомневалась, что живет хотя и обыденной,  но полной и счастливой жизнью
женщины своего круга. Она как-то упустила, что  этим благополучным  женщинам
не выпадало в юности любви Рахманинова.
     О нем трудно было забыть, хотя  бы просто потому, что всюду звучала его
музыка, в том числе посвященная Верочке.  И пусть генерал Скалон  иронически
щурил  глаза,  музыка эта  была прекрасна  и так много говорила  ей. Верочке
стало печально и  пусто в  ее  богатом  доме, и  все сильнее болело  сердце,
которому не помогали модные итальянские и швейцарские курорты.

     Судьба Рахманинова  тоже складывалась непросто.  Он  узнал  и  громкий,
ранний  успех,  и  жестокое   поражение,   когда,   бессознательно   угождая
петербургской   неприязни  к   "школе   Чайковского",  тучный,  флегматичный
Глазунов,  выступая  в  качестве  дирижера,  рассеянно  провалил его  Первую
симфонию.  Тяжелейший нервный и творческий  кризис  постиг  Рахманинова, ему
казалось, что он навсегда утратил способность сочинять музыку.
     Из  этой  прострации он  выбирался  долго  и  трудно.  Его  жизнь  была
неустроенна, он ютился в меблирашках, терял время на частные уроки, метался,
порой причаливал к таким пристаням, где ему вовсе нечего было делать.

     Но  в самую  трудную  для  него пору из глубокой тени выступила женская
фигура,  столь  знакомая  своими  очертаниями  и  вместе  будто  не виданная
никогда, и Рахманинов  понял, что спасен.  Наташа  Сатина, девочка с пухлыми
губами, Верочкина наперсница, ставшая красивой, стройной женщиной, с волевым
и  терпеливым  ртом,  сильная  плотью  и  духом  и  более  всего беззаветной
преданностью тому. кого выбрала еще детским  сердцем, перетерпев всех и вся,
выстрадав свое счастье, навсегда  заняла пост любви  возле  Рахманинова. Она
была с ним и тем черным февральским днем 1943 года, когда, отыграв последний
концерт, сбор от которого,  как и сбор от остальных концертов, передавался в
фонд   Красной  Армии,  защитникам  Сталинграда,  Рахманинов  с  разъеденным
метастазами позвоночником  не  смог  сам  уйти  со  сцены и  его  унесли  на
носилках, предварительно опустив занавес. И седая, но по-прежнему стройная и
сильная  Наталья  Александровна  услышала,  как прошептал  Рахманинов,  чуть
приподняв свои прекрасные громадные  руки: "Милые мои руки, бедные мои руки,
прощайте!.."
     Но это -- уже по прожитии большой, долгой жизни. Верочке такого не было
дано. Она думала,  что сможет жить, как  живут другие: давать  счастье мужу,
воспитывать  детей,  встречаться  с  интересными  людьми,  уделять  внимание
музыке, литературе, достойно и благообразно стареть. Ничего этого не могла и
не  умела  Верочка.  Она умела  лишь  одно - любить Рахманинова. И когда это
оказалось  невозможно, ей не для  чего стало жить.  При таком больном сердце
уйти легко. Она словно разжала руки, только и всего. Ей было тридцать четыре
года...


...В  память  Ивановки и  того  странного  лета,  когда  запоздало  и  мощно
забродило   сиреневое   вино,  Рахманинов  написал  свой  самый   нежный   и
взволнованный  романс  "Сирень".  Там есть удивительная, щемящая, как взрыд,
нота. То промельк Верочкиной души, откупленный любовью у вечности.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1088 сек.