Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Артуро ПЕРЕС-РЕВЕРТЕ ДЕЛО ЧЕСТИ

Скачать Артуро ПЕРЕС-РЕВЕРТЕ ДЕЛО ЧЕСТИ

7

Последний берег

     - Море! - встрепенулась Кусочек, прямо-таки пожирая глазами серую линию горизонта.
     Но это было не море, а реки Тинто и Одьель - мы увидели их, объезжая Уэльву. В Айямонте - снова ложная тревога: на сей раз Гуадиана.
     В общем, когда мы действительно доехали до моря, девочка уже злилась не на шутку. Вот так и бывает в жизни: мечтаешь-мечтаешь о чем-нибудь целых шестнадцать лет, а когда наконец это случается, все оказывается не так, как ты себе представлял, и тут уж поневоле разозлишься.
     - По-моему, море - это полное дерьмо, - ворчала она. - Этот Р. Л. Стивенсон здорово преувеличивает. Да и фильмы тоже.
     - Это не море, Кусочек. Подожди немножко. Это же просто река.
     Она хмурила брови, как заупрямившийся ребенок:
     - Река не река, а все равно полное дерьмо.
     Так вот, река за рекой, мы добрались до границы, благополучно пересекли ее в Вила-Реал-ди-Санту-Антониу - тут она увидела настоящее море и спросила, что это за река, - и покатили по Фарскому шоссе в сторону Тавиры. Там, на плоском берегу, где песку не видно ни конца ни края - таких мест много на юге, - я остановил грузовик и тронул девочку за плечо:
     - Вот оно.
     И мне захотелось навсегда запомнить ее такой, как тогда, в кабине моего "вольво-800 магнум". Она сидела рядом очень тихо, а ее глазищи, громадные и такие темные, что у меня даже голова начинала кружиться, когда я пробовал в них заглянуть, были устремлены на дюны, верхушки которых осыпал ветер, и на гребни волн с завитками пены.
     - По-моему, я в тебя влюбилась, - сказала она, не отрывая взгляда от моря.
     - Да ладно тебе, - пробормотал я - нужно же было сказать что-нибудь.
     Но у меня пересохло во рту, и мне хотелось заплакать, прижаться лицом к ее теплой шее и забыть обо всем, даже о собственной тени. Я подумал, какой была моя жизнь вот до этой самой минуты.
     Вспомнил - будто в миг единый все пронеслось перед глазами - свои одинокие рейсы, чашечки двойного черного кофе в забегаловках при бензоколонках, выпитые в одиночестве, военную службу в Сеуте, где я был один-одинешенек, своих товарищей по Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария и их одиночество, которое целых полтора года было и моим. Будь я поученее, мне захотелось бы узнать, как спрягается слово "одиночество", хотя один черт, спрягаются - или сопрягаются - только глаголы, а не слова, так что ни одиночество, ни жизнь не могут сопрягаться ни с чем. Распроклятая жизнь и распроклятое одиночество, подумал я. И снова почувствовал то, от чего у меня внутри будто все размякло, как в детстве, когда мать целует тебя, и тебе так хорошо и уютно, и не подозреваешь, что это всего лишь передышка перед тем, как станет холодно и страшно.
     - Иди-ка сюда.
     Я просунул правую руку, все еще перевязанную ее платком, под затылок девочке и привлек ее к себе.
     Она казалась такой маленькой, такой хрупкой, и от нее по-прежнему пахло, как от крохотного ребенка, только что проснувшегося в своей кроватке. Я уже говорил: мужик я неученый и плохо разбираюсь в чувствах, но тут понял, что вот этот запах - или воспоминание о нем, которое вдруг вернулось ко мне, - и есть моя родина и моя память. Единственное место на свете, куда я хочу вернуться и где хочу остаться навсегда.
     - А куда мы теперь поедем? - спросила Кусочек.
     Мне понравилось это "мы". Мы поедем. Уже давным-давно никто не обращался ко мне вот так - во множественном числе.
     - Мы поедем?
     - Ну да. Мы с тобой.
     Книжка Р. Л. Стивенсона валялась на полу кабины, у нее в ногах.
     Я поцеловал девочку между больших темных глаз, которые теперь смотрели не на море, а на меня.
     - Кусочек, - сказал я.
     Из ОВЧ слышались голоса моих товарищей - испанцев и португальцев: одни посылали привет Одиночке и его Мармеладке, другие интересовались, какие новости. Гроза Дорог, коллега из Фару, проезжая к Тавире, узнал стоящий у берега "вольво" и бурно приветствовал нас - ну прямо как героев какого-нибудь телесериала. Я выключил радио.
     День стоял серенький, волны с размаху обрушивались на песок. Мы вылезли из машины и пошли между дюнами к самому берегу. Вокруг нас шумно суетились чайки. Они пронзительно орали, а девочка смотрела на них как зачарованная, потому что никогда прежде не видела этих птиц живьем.
     - Они мне нравятся, - сказала она.
     - Ужасные мерзавки, - принялся объяснять я. - Представь, человек спасся после кораблекрушения, плывет в надувной лодке, взял и уснул. Так эта дрянь слетается и выклевывает ему глаза.
     - Да ладно!
     - Честное слово.
     Она сняла сандалии и подошла к самой воде. Волны добегали до ее ног, заливая их пеной; от брызг подол платья намок и прилип к бедрам. Она счастливо рассмеялась, окунула руки в воду и стала плескать себе в лицо и на шею. На ресницах у нее повисли капли.
     - Я люблю тебя, - наконец выговорил я. Но ветер, приносивший и бросавший нам в лицо пену и соль, унес мои слова.
     - Что? - спросила она.
     Я покачал головой и улыбнулся:
     - Ничего.
     Одна волна, повыше, окатила нас обоих, и мы, мокрые, обнялись. Она была такая теплая под влажным платьем и дрожала, прижавшись к моей груди. Моя родина, снова подумал я. Я держу в объятиях мою родину. Я подумал о товарищах, которые в эту минуту, задрав головы, вглядываются в прямоугольник неба над стеной и решетками Эль-Пуэрто.
     О часовом, который, стоя один на своей вышке на горе Ачо, смотрит на курок "сетмc" , как на искушение.
     О сорокатонных бродягах с невозможными красавицами - в цвете, на целый журнальный разворот, - приклеенными в кабине справа и слева от руля. И произнес про себя: посвящаю этого быка вам, коллеги .
     Потом я обернулся, чтобы взглянуть на дорогу, и увидел рядом с "вольво" черную машину, длинную и зловещую, как гроб. Некоторое время я пристально смотрел на неподвижный пустой катафалк, смотрел и не чувствовал ровным счетом ничего - разве только усталость: густую, спокойную. Смиренную. Кусочек по-прежнему была в моих объятиях, и я еще несколько секунд не размыкал рук, глубоко вдыхая воздух, несший к нам пену и соль, и ощущал, как трепещет ее влажное, горячее тело, прильнувшее к моему.
     Кровь медленно билась у меня в жилах. Пум-пум. Пум-пум.
     - Кусочек, - сказал я в последний раз.
     И поцеловал ее - очень медленно, не торопясь, смакуя, будто рот у нее был полон меда, а я присосался к нему, как пчела, - а потом отстранил ее и легонько подтолкнул назад, поближе к воде. Затем, сунув руку в карман, достал нож - Альбасете, Инокс - и повернулся спиной к Кусочку, встав между нею и тремя фигурами, которые приближались к нам по песку.
     - Добрый денек, - сказал португалец Алмейда.
     Нос у него был разбит, золотой зуб отсутствовал, и поэтому его ухмылка выглядела какой-то тусклой и пошлой. За ним - лицо залеплено пластырем и марлей, туфли в руке, чтобы удобнее идти по песку, - ковыляла Нати, растрепанная, ненакрашенная. Замыкал шествие Окорок с перевязанной головой и подбитым глазом. Они были похожи на банду проходимцев, у которых выдалась паршивая ночка, да так оно и было на самом деле: хуже прошлой ночи у них в жизни не случалось.
     И уж, конечно, им просто не терпелось расквитаться за нее.
     Я сжал рукоятку ножа, и его почти полуметровое лезвие выскочило серой молнией, отразив в себе небо.
     Когда его пружина щелкнула у меня в правой руке, я поднял левую к другому плечу и развязал платок, чтобы открыть татуировку. "Кусочек", было написано пониже раны. Я ощутил девочку у себя за спиной, почти вплотную. Прибой шумно бился о берег, соленый ветер трепал ее волосы, а их кончики касались моего лица.
     То было главное мгновение моей жизни - вся моя жизнь стояла здесь, на этом песке у моря, на этом берегу. И я вдруг понял, что прожил все ее годы, со всем тем хорошим и плохим, что в них было, только для того, чтобы дожить вот до этого мгновения. И понял, почему люди рождаются и умирают, и почему они всегда такие, как есть, и никогда не бывают такими, какими им бы хотелось быть. А еще, глядя в глаза португальца Алмейды и на блестящий черный пистолет у него в руке, я понял, что каждая женщина, любая женщина вместе с той частицей тебя самого, что заключена в ее теплой плоти, в меде ее губ и между ее бедер, - твое прошлое и твоя память; любой прекрасный кусочек плоти и крови, умеющий вновь вернуть тебе то, что ты чувствовал, когда был маленьким и заглушал свой страх перед жизнью, прижавшись к материнской груди, - единственная родина, действительно стоящая того, чтобы убивать и умирать за нее.
     Поэтому я стиснул рукоятку ножа и двинулся навстречу португальцу Алмейде. Как положено настоящему мужику.

     Ла-Навата, июль 1994 года

Как "Дело чести" превратилось в "Кусочек"

     Все началось за обедом с кинопродюсером Антонио Карденалем и его исполнительным продюсером Мартой Мурубе - мы дружны еще с тех времен, когда Антонио, поставив на кон целое состояние, взялся вместе с Педро Олеа за моего "Учителя фехтования". Крупный, некрасивый Антонио - милейший человек, очень добрый и отважный, но одержимый некой странной, прямо-таки патологической страстью: стоит мне хоть чуть-чуть ослабить бдительность, как он норовит прибрать к рукам большую часть прав на кинематографическое воплощение моих книг - вот так же другие люди коллекционируют брелки. Накануне мы с ним подписали контракт на экранизацию "Клуба Дюма" и уже встречались со сценаристом Энтони Шеффером (он делал "Соммерсби" и "След" Манкевича), чтобы прикинуть, как все это будет выглядеть с кинематографической точки зрения. Шеффер - англичанин, человек обаятельный, но тем не менее весьма въедливый, а кроме того, не знает ни слова по-испански, поэтому после двух встреч с ним в мадридском отеле "Вильямагна" все мы чувствовали себя просто измочаленными и отправились перекусить, чтобы восстановить силы.
     Все произошло за десертом. Антонио - он вообще очень любит осложнять себе жизнь - как раз говорил мне, что ему хочется сделать какой-нибудь среднебюджетный фильм: лихо закрученный сюжет, молодые герои, много музыки и так далее. Он говорил, я слушал, ковыряя ложечкой в десерте, и вдруг увидел всю эту историю - она будто сама глянула на меня прямо со скатерти: парень-дальнобойщик, в футболке и джинсах, гонит свой грузовик на юг, а рядом с ним - большеглазая мармеладка.
     Придорожные бары, огни фар в темноте, погоня, пустынный песчаный берег и ветер, развевающий ее волосы. Антонио все рассказывал что-то, но я больше не слушал. Все мои мысли были там, с молодым шофером и девушкой, и я уже успел добавить к ним троицу совершенно карикатурных злодеев, которые гнались за ними, чтобы еще больше "заострить" сюжет. Множество перипетий, драки, появления и исчезновения, юная нежная девочка, мудрая той инстинктивной мудростью, которой обладают все женщины, и парень-водила, вроде бы крутой, но на самом деле - просто бедолага, ищущий себе погибели. Примерно так: жили-были девочка-мармеладка, вся такая сладкая и милая, и дальнобойщик с нежной душой; он влюбляется и увозит ее - а на самом деле это она увозит его - далеко-далеко, к финалу, хотя с самого начала знает, что цена за это будет неимоверно высока. Такая вот дорожная история о любви. Об одиночестве и нежности. И об отваге, и о мужестве, и о смерти. Но - со счастливым концом.
     "Она была самой красивой Золушкой, какую я только видел..." - подумал я. И вдруг, подняв глаза на Антонио, выпалил:
     - Я напишу тебе этот фильм.
     Коротенькую повесть, а кто-нибудь пусть сделает из нее сценарий и снимет картину.
     И я принялся импровизировать.
     До сих пор помню, какие лица были у них с Мартой, когда я начал рассказывать им эту историю, сочиняя прямо на ходу. А когда закончил, Антонио посмотрел на меня сквозь очки, вечно сидящие криво, и очень серьезно сказал:
     - Пиши немедленно, скотина.
     И я начал писать - впервые в жизни я начал писать вещь, предназначенную непосредственно для кино. А как раз в то время - такое вот удачное совпадение - Хуан Крус, у которого в издательстве "Альфагуара" выходят мои книги, попросил у меня небольшую повесть, которую можно было бы публиковать из номера в номер в газете "Эль Паис".
     Годом раньше мы уже проделали такое с "Тенью орла", и вот теперь Хуан хотел повторить эксперимент, намереваясь затем издать повесть книжкой. Работать над "Тенью орла" (историей о нескольких беднягах-испанцах - дезертирах из наполеоновской армии, которые в российскую кампанию просто вынуждены стать героями) оказалось интересно и забавно, так что я не имел ничего против. Однако я только что приступил к "Коже для барабана", то есть мне предстояло написать плюс-минус около пятисот страниц.
     Поэтому, сознавая, что эта каторга, к которой я сам себя приговорил, продлится пару лет, я все тянул и тянул с ответом издателю. Но беда в том, что, если уж Хуану что-то втемяшится в голову, отделаться от него практически невозможно: этот негодяй, изменяя голос, будил меня по ночам телефонными звонками, присылал анонимки с угрозами и подкарауливал меня в темных переулках. В конце концов я сдался и в один прекрасный день, проснувшись с более ясной, чем обычно, головой, решил: а убью-ка я одним выстрелом двух зайцев. Историю о дальнобойщике напечатают в газете, а затем переработают в киносценарий. Я дважды получу деньги за одну и ту же работу, и все останутся довольны. В общем, я засел за повесть.
     Я стучал по клавишам ровно неделю. История родилась как-то сразу, трудностей с ней было не больше, чем обычно, а тон я выбрал такой, чтобы можно было писать ее разговорным языком, быстро, не тратя лишнего времени на разные красоты и исправления. Главного героя, дальнобойщика Маноло, я писал с расчетом на Хавьера Бардема, поскольку именно его Антонио Карденаль собирался пригласить на эту роль. Для роли Марии, мармеладки, планировалось подобрать какую-нибудь совсем юную актрису. Что же касается главного злодея, был шанс, что его сыграет Хоакин Альмейда - великолепный маркиз де лос Алумбрес из "Учителя фехтования", - и это навело меня на мысль сделать его (вместе с золотым зубом) португальцем Алмейдой. Режиссером Антонио был готов пригласить Иманоля Урибе, который как раз закончил снимать "Считанные дни" - вольную интерпретацию романа Хуана Мадрида. А пока они обсуждали все это, я постарался забыть о кино и с головой погрузился в свою повесть, получая от нее несказанное наслаждение. Сознаюсь, я вложил в нее и кое-что личное, отдав должное тюремному жаргону и самому миру тюрьмы, жесткому миру маргиналов, своих друзей и товарищей - проституток, сутенеров, заключенных и так далее, с которыми целых пять лет общался каждую пятницу в "Законе улицы", вечерней программе Испанского национального радио.
     Сюжет я с самого начала выстроил наподобие сказки: Золушка, Рыцарь с чистым сердцем, злобная ведьма, дракон и счастливый конец.
     Счастливый конец был очень важен, поскольку Антонио Карденаль заставил меня поклясться последними из умерших родных, что люди, выходя из кино, будут улыбаться и говорить друг другу что-нибудь вроде:
     "Слушай, как здорово..." Однако чем больше я барабанил по клавишам, тем больше история как бы выходила из-под моей власти, обретая собственную жизнь. И случилось то, что нередко случается в нашей работе: вещь, которую ты собирался сделать поверхностно-развлекательной, приобретает какой-то иной, более глубокий план и как бы тянет тебя за собой. Вот так, без всякого намерения с моей стороны, в моей повести появились новые, менее явные коллизии и тот надрывный горький юмор, который присутствовал уже в "Тени орла" и который, как говорят, вообще мне присущ.
     А Маноло Харалес Кампос, плоский персонаж, придуманный только ради идеи фильма, мало-помалу становился воплощением многого другого - по мере того, как его создатель вкладывал в него, как бы одалживая на условиях непременного возврата, кое-какие собственные точки зрения на окружающий мир, на женщину, на судьбу: словом, на все то, что Маноло назвал бы "сукой-жизнью".
     Что же касается злодеев, я решил слегка пожалеть португальца Алмейду. За пять лет еженедельного общения с самыми разнообразными, так сказать, отбросами общества я успел немного узнать их, поэтому решил наделить его неким извращенным чувством чести - своеобразным кодексом, который присущ некоторым из таких людей. А еще (и главным образом) мне хотелось этим отдать дань уважения одному из моих лучших друзей - Антонио Эхарке Кальво: бывший боксер, бывший профессиональный преступник, бывший уличный мошенник, вымогавший деньги с помощью искусных рук и красноречия, он покинул улицу лет шесть-семь назад, чтобы начать честную жизнь, - как прежде, так и в этой новой жизни он был и остается одним из самых честных и порядочных людей, каких я знаю. Поэтому для португальца Алмейды в моей повести важны не столько деньги или непорочность девушки - сокровище, которым стремятся завладеть пираты, - сколько его запятнанная честь: именно из-за нее он горит желанием свести счеты с беглецами.
     Честь португальца Алмейды, честь парня-дальнобойщика, честь девушки. Название напрашивалось само собой: "Дело чести".
     Но чем больше я углублялся в свою историю, тем менее ясно представлял себе счастливый конец. Хотя в тот момент меня это не слишком беспокоило: когда наступит время делать из нее сценарий, думал я, сведением всех концов с концами займутся другие. Для меня финал был вполне ясен: пустынный берег, Маноло, девушка, нож и беда, в которую попал мой герой. Я уже дописывал последние строки, уже думал, где поставить последнюю точку. А сам еще не представлял себе, что именно там произойдет: то ли Маноло убьет португальца Алмейду и снова окажется за решеткой, то ли сам он, бедняга, погибнет на этом берегу, защищая любимую и то представление о жизни и о самом себе, к которому пришел благодаря ей. И внезапно, приблизившись к моменту развязки, я сказал себе: стоп. Ты дошел до конца. И все. Говорить больше не о чем, и что бы ты ни написал после, это уже не будет иметь никакого значения. Ну и ладно, подумал я, ну и хорошо, ну и слава богу. А сценаристы пускай выкручиваются как хотят.
     Повесть опубликовали. Вдохновленный ею, Антонио Карденаль со своим обычным жаром (он всегда с жаром берется за то, что вбил себе в голову) взялся за дело и передал ее Иманолю Урибе, чтобы тот написал сценарий, а я, что называется, умыл руки. Правда, мы - я, Иманоль и еще один сценарист - еще пообедали вместе в "Эль Эскориале", чтобы в общих чертах обсудить предстоящую работу и обменяться мыслями.
     Я вынес что-то из съемок "Учителя фехтования", а именно: понял, что во время съемок мы, авторы, годимся лишь на то, чтобы надоедать и портить настроение, - ты бываешь нужен только в случае, если требуется разрешить какую-нибудь ситуацию. Недоверие режиссеров к, так сказать, отцу ребенка доходит до того, что некоторые чуть ли не запрещают своим актерам читать оригинальный текст, предпочитая, чтобы они ограничивались тем видением данной истории, которую предлагает сценарий, и не подвергались вредным воздействиям извне. Совсем не так поступил Педро Олеа, снимая фильм о похождениях Хайме Астарлоа (его играл Омеро Антонутти) и Аделы де Отеро (ее роль исполняла Ассумпта Серна): он передал мне сценарий, и я с удовольствием принял участие в его окончательной доработке. Однако именно так повели себя продюсер Рикки Поснер и режиссер Джим Макбрайд, снимавшие "Фламандскую доску" по сценарию Майкла Херста: в результате вторая часть моей истории о реставраторше Хулии, антикваре Сесаре и шахматисте Муньосе превратилась в дешевую поделку с детским сюжетом, словно позаимствованным из какого-нибудь американского телефильма: такие смотрят, не отрываясь от обеда. Хотя я всегда говорил, что, отдавая свое произведение в руки кинематографистов, автор неизбежно подвергает его подобному риску. Впрочем, есть достойный выход: не позволять никому снимать фильмы по своим книгам. Тогда они останутся такими, какими появились на свет.
     Когда за "Дело чести" взялся Иманоль Урибе, я постарался ни во что не вмешиваться - участвовал только в обсуждении возможностей расширения персонажей и самой структуры повести. И сценарист Урибе, и продюсер Антонио Карденаль считали, что сюжет вполне определен и нужно только, так сказать, разложить его на полтора часа экранного времени. Поэтому я занялся другими делами. Через пару недель Антонио заявил мне, что название "Дело чести" не слишком подходит для кино, и я предложил другой вариант: "Кусочек". Это название показалось мне удачным, а кроме того, совпадало с названием известной песни.
     Миновало несколько месяцев, и вот в один прекрасный день продюсер позвонил мне. Он сказал, что сценарий готов, но есть одна проблема. Они с Иманолем поведали мне о ней за обедом в мадридском ресторане "Ла Анча". После успеха "Считанных дней" Урибе вынашивал идею проекта "Да, господин" - фильма о расизме, который он собирался снять с Андресом Пахаресом и Марией Барранко в главных ролях.
     - Сейчас мне хочется делать что-то более серьезное, - сказал он, - выдержанное в тех же тонах, что и "Считанные дни". А "Кусочек" - это ведь "экшн" с оттенком триллера. Пожалуй, в данный момент эта вещь для меня чересчур легковесна.
     Антонио Карденаль молчал - только смотрел на меня. Он был сильно расстроен: Иманоль сообщил ему о перемене курса после того, как продержал сценарий несколько месяцев, и теперь время работало против нас.
     - Что ж, решил так решил, - ответил я. - Только имей в виду, что слишком уж серьезные фильмы, которые делаются у нас в Испании, обычно оказываются опаснее легковесных. Особенно в плане кассовых сборов.
     Однако Иманоль уверил нас, что вовсе не собирается уходить из нашего проекта и будет продолжать работу над сценарием, первоначальная версия которого уже написана. А еще он назвал имя человека, который мог взять дело в свои руки:
     Энрике Урбису. Молодой режиссер, баск по национальности, уже успевший снять великолепную картину "Все ради денег" и пару фильмов по рассказам Кармен Рико Годой. Карденалю, который изрядно нервничал из-за цейтнота, эта кандидатура показалась подходящей. Мне тоже.
     На том и порешили.
     Пару дней спустя я получил первоначальную версию сценария, подписанную Иманолем Урибе и еще двумя сценаристами. Я читал ее медленно, страницу за страницей - растерянный, ошеломленный. Она не имела ничего общего с повестью, которую написал я. Трогательная история любви шофера и его мармеладки превратилась в какую-то грязную, путаную, замешенную на расизме и разврате историю о незаконных дочерях, о матерях и бабушках (в ней были задействованы даже призраки), а в конце - клянусь - грузовик падал с Гибралтарской скалы в море. Мало того, моя нежная мармеладка Кусочек стала злобной и хитрой маленькой мерзавкой, а мой наивный герой Маноло оказался далеко не наивным: собираясь жениться на своей уже беременной невесте, он накануне свадьбы укладывался в постель с главной героиней, да к тому же - будучи под немалым градусом.
     Я перечитал текст: вдруг в первый раз я в чем-то ошибся или не сумел уловить всех возможностей, предлагаемых кинематографом. А перечитав, закрыл сценарий и взялся за телефон, чтобы поговорить с Антонио Карденалем.
     - Теперь я понимаю, почему Иманоль не хочет делать этот фильм, - сказал я ему. - Он вознамерился превратить "Кусочек" в серьезную, многозначительную вещь, а в результате просто погубил мою историю.
     Она не имеет ничего общего с той, что я написал для тебя.
     Бедный Антонио совсем пал духом.
     - Что же нам теперь делать? - спросил он (позже я узнал, что во время нашего разговора он пытался удавиться телефонным шнуром - впрочем, безуспешно).
     - Не знаю, - ответил я. - У Иманоля вполне может получиться отличный фильм - я даже не сомневаюсь в этом. Но при чем здесь я? От моей истории в сценарии не осталось и следа.
     - Это все можно и нужно уладить, - говорил Антонио. - Устроить совещание. Обсудить. Расскажи им, что конкретно тебя не устраивает. Съемки начинаются через три месяца, время подпирает.
     Совещание было устроено. На нем присутствовали Иманоль, двое других сценаристов, сотрудничавших с ним, Антонио Карденаль со своими консультантами и Кармен Домингес - бывшая коллега по Национальному телевидению, которая теперь представляла канал "Антенна-3": он давал небольшую сумму на производство фильма и собирался приобрести права на его демонстрацию. Я изложил свои соображения касательно сценария, уточнил пункты, изменив которые, на мой взгляд, еще можно как-то спасти историю. Команда Антонио и люди с "Антенны-3" согласились. Иманоль и его коллеги все подробно записали и обещали учесть высказанные замечания. Спустя две недели они прислали мне другой сценарий - абсолютно такой же, как и первый.
     Было ясно, что Иманолю, уже погрузившемуся в другой фильм, не до "Кусочка". И тут я обозлился. Очень.
     - Я выхожу из темы, - сказал я Антонио Карденалю. - Фильм ваш, так что снимайте по этому сценарию что вам заблагорассудится, но я не желаю ничего об этом знать.
     И запрещаю вам использовать мое имя. Ко мне эта картина не имеет никакого отношения. Так что всего наилучшего.
     Антонио, хороший и всегда верный друг, сделал последнюю попытку. Энрике Урбису, с которым я еще не был знаком лично, был готов переписать весь сценарий, и наша встреча, пожалуй, могла поправить дело. Он прислал мне свой фильм "Все ради денег", которого я еще не видел. Посмотрев его, я позвонил Антонио:
     - Слушай, этот Урбису умеет обращаться с камерой в сценах "экшн" так, как в Испании умеют немногие.
     Ведь там, где американский режиссер уложился бы в сорок пять секунд, в нашем кино зачастую уходит добрых минут двадцать, поэтому в "экшн" мы, прямо скажем, не сильны.
     - Нашел кому рассказывать, - вздохнул Антонио.
     Он согласился со мной, что Урбису, видимо, успел на своем веку посмотреть много американских фильмов - и посмотреть хорошо, - но он, вместе с тем, режиссер очень испанский. Меня одолело любопытство, мы договорились об ужине в одном из ресторанов Чамбери, и с первой же минуты я проникся симпатией к этому молодому человеку в техасских сапогах, с волосами, собранными в хвост на затылке. Он очень отчетливо представлял себе, какое именно кино ему хочется делать; он читал мою повесть и подробно рассказал о своих планах относительно "Кусочка".
     К величайшему облегчению Антонио Карденаля, который в это время ставил свечи Пресвятой Деве и молился изо всех сил, чтобы дело наконец сдвинулось с мертвой точки (из-за всех этих проволочек и недоразумений мы потеряли Хавьера Бардема - впрочем, как я подозреваю, еще и потому, что ему прислали первый и/или второй вариант сценария), мы с Энрике Урбису вышли из ресторана в таком сердечном согласии, что уже на следующий день отправились вдвоем в трехдневное автомобильное путешествие, чтобы он, прежде чем засесть за переработку проклятого сценария, познакомился с местами, где происходила вся эта история.
     На самом деле именно из этого путешествия и родился фильм "Кусочек". С оригинальным текстом "Дела чести" в руках мы проехали полторы тысячи километров - дороги, бары для дальнобойщиков, эстремадурские бордели: общались с дорожными полицейскими, ели ветчину и пили вино по всей Андалусии. Словом, провели это время так, что небу стало жарко, как выразился бы Маноло Харалес Кампос. И так в один прекрасный день мы добрались до песчаных пляжей Тарифы и поняли, что именно сюда Маноло привезет свою Кусочек, чтобы на рассвете она увидела море. А Энрике, прежде не бывавший в Тарифе, по уши влюбился в этот город и во всей красе показал его в своем фильме.
     Не много бывало в моей жизни столь плодотворных поездок. Из этой родились сцены, идеи, комические ситуации, от которых мы порой буквально лопались со смеху, и нам приходилось останавливать машину, чтобы не врезаться в какой-нибудь грузовик. Такие персонажи, как дальнобойщик Перекати-поле или Койот (португалец) Рафаэль, надпись "Попались, голубчики!" на жандармском радаре, сцена между Рафаэлем и жандармом с розовой пантерой, эпизод с Лукасом, ночная Тарифа, в лепешку разбитый "мерседес", клятва последними из умерших родных, гвоздика и колокол, дивная сцена, когда хилый бармен вытаскивает пистолет и нацеливает его в рожу одному из злодеев... На рассвете четвертого дня, на одном из мадридских перекрестков, когда Энрике собирался было притормозить на красный свет, а я крикнул ему: "Ничего, проскочим!" - я понял, что "Кусочек" спасен.
     Доказательство этому я получил через несколько дней - в виде превосходного сценария, который за рекордное время написал Энрике Урбису, взяв за основу сценарий Урибе, но введя в него все, так сказать, ингредиенты и ресурсы, присутствующие в "Деле чести". Материал прислал мне Антонио Карденаль, и, пока я читал, сам он, полагаю, успел обежать все мадридские церкви и поставить свечки всем святым.
     Закончив читать, я тут же позвонил ему.
     - Есть одна проблема, - сказал я. - Если человек действительно побывал в тюрьме, он никогда не скажет... - И процитировал, чего именно он не скажет, а затем и правильный вариант.
     - А все остальное? - едва слышно выдохнул Антонио на другом конце провода.
     - Все остальное - отлично. Я в жизни не читал такого замечательного сценария.
     И это была чистая правда. В тексте, написанном Энрике, не пришлось менять ни одной запятой. Это была история захватывающая, как хорошее американское road movie, но в то же время глубоко испанская, пронизанная великолепным, всегда уместным юмором. Были даже моменты, когда мне вообще становилось не до чтения, и я в голос хохотал над сценами, которые стали собственными находками Энрике: например, эпизод с кокаином в кастрюле супа или тот, где в самый разгар погони жандарм останавливает Рафаэля и требует предъявить документы. Такой сценарий мне хотелось бы написать самому. И поставить под ним свою подпись.
     После этого все заработали с бешеной скоростью, чтобы запустить фильм в производство: бюджет двести пятьдесят миллионов песет, восемь с половиной недель съемок в Мадриде и на юге провинции Кадис, две трети съемок - натурные. Актера на главную роль выбирали Антонио и Энрике, и выбор их оказался на редкость удачным: вместо Бардема роль Маноло предстояло сыграть Хорхе Перугорриа, уже блеснувшему в "Клубнике и шоколаде" и "Гуантанамере", которая вот-вот должна была выйти на экраны. Исполнительницу роли Кусочка самым придирчивым образом подбирал Энрике. Он уже успел пересмотреть немало девушек, когда вдруг увидел Амару Кармона с ее огромными цыганскими глазами, которые в пробных кадрах буквально заполняли собой экран (о том, как под строжайшим надзором ее семьи обговаривались подробности эротических сцен, можно было бы написать целый роман), и внешностью, вполне подходящей под определение "мармеладка". Роль Нати Энрике собирался предложить Кити Манвер ("Все ради денег"), но оказалось, что она занята на съемках телевизионного сериала. Тогда он обратился к Эльвире Мингес (о ней я с жаром рассказывал Карденалю, посмотрев фильм "Считанные дни", где она с филигранной точностью сыграла баскскую националистку), и она великолепно вписалась в образ своей новой героини - грубой, крикливой бабы, так сказать, женского начала в троице злодеев. А ее партнерами стали Айтор Масо, приглашенный Энрике на роль Окорока, и тот, кто, на мой взгляд, стал самой гениальной находкой картины, - Санчо Грасиа, потрясающе сыгравший трагикомическую роль португальца Алмейды, который в фильме превратился в злобного, уродливого, но в то же время безумно смешного Рафаэля.
     К чести Санчо (и Энрике Урбису) следует сказать, что он согласился на роль португальца - Рафаэля сразу же, как только прочел сценарий. Это было серьезное решение, потому что Санчо, знаменитый исполнитель роли Курро Хименеса , никогда прежде не играл на экране отрицательных героев, если не считать телефильма "Эль Харабо". Позже он говорил мне, что этот персонаж, сильный и противоречивый, вместе со всем крепко написанным, полным юмора сценарием произвел на него такое впечатление, что он решился принять вызов.
     - Этот сукин сын Урбису, - пояснил он, - прорисовал его до последней черточки.
     Санчо и Энрике моментально нашли общий язык - случай почти уникальный, если учесть, что первый был ветераном кинематографа, а второй - совсем еще молодым режиссером. Для Энрике, который за свои неполные тридцать лет успел насмотреться классического американского "экшн", усвоив из него именно то, что требовалось, и вместе с тем искренне восхищался классическими произведениями испанского кино, приглашение Курро Хименеса на роль такого героя, как Рафаэль, в такой фильм, как "Кусочек", позволяло ему - дело рискованное, но он обожает рисковать - пройти по тонкой грани между кинематографической эпикой, "экшн", юмором и розыгрышем, слить воедино все черты и оттенки нашего кино всех времен, переплавив их и воплотив в произведении, которое, подобно умной книге, черпает из всех источников, не отвергая ничего. Поэтому не случайно, что он предложил эту роль Санчо Грасиа, пригласил Луиса Куэнку на роль охранника тарифского борделя, а прекрасную, великолепную Сару Мора, звезду эротического кино семидесятых годов, спустя два десятилетия сделал матерью Кусочка - немолодой, но все еще красивой женщиной со шрамом на лице.
     Верный своей роли автора, которому лучше благоразумно держаться на расстоянии, я нечасто бывал на съемках. Пару раз посетил студию, в павильоне которой Луис Валье, главный художник, в свое время создавший для Педро Олеа чудесные интерьеры "Учителя фехтования", построил бордель, где разворачивается действие первой части картины. Луис - иначе Кольдо - был не единственным членом съемочной группы "Учителя", который принимал участие в создании "Кусочка": я был очень рад встретить там же Альфредо Майо, художника-фотографа, и Антонио Гильена - исполнительного продюсера натурных съемок (этот бедняга постоянно находился на грани нервного истощения). Что касается Хорхе Перугорриа, мы с ним сразу же прониклись взаимной симпатией. Я увидел настоящего водилу-дальнобойщика, словно только что сошедшего со страниц моей повести, - деловитого, обаятельного, с татуировкой на плече и с кубинским акцентом, присутствие которого Энрике Урбису гениально объясняет в фильме с помощью одной-единственной фразы Кусочка. И я помню, как Амара Кармона рассказывала мне о своих впечатлениях от первого дня - как она робела, когда ей пришлось сниматься вместе с Санчо Грасиа:
     - Я так нервничала, так нервничала, ты даже представить себе не можешь... Ведь передо мной был Курро Хименес!
     Антонио Карденаль расхаживал туда-сюда, наслаждаясь всем происходящим так, как он наслаждается на съемках каждого фильма, в который ввязывается: он был похож на мальчишку с новой видеокамерой в руках. В конце концов, за все это чудесное безумие платил именно он.
     Съемки продолжились у плотины в горах неподалеку от Мадрида; там Санчо, подвешенный над пропастью - от дублера-каскадера он отказался, - попросил прервать съемку, подозвал меня к себе и, продолжая висеть над бездной, продекламировал мне отрывок из "Дона Хуана Тенорио" , премьера которого с его участием должна была состояться в одном из мадридских театров первого ноября:
     - Не правда ль, о ангел любви...
     Последнюю неделю снимали в Тарифе, ночами. Люди толпами приходили посмотреть на Курро Хименеса - дети все время допытывались у него, где же его лошади, - так что Анчону, помощнику режиссера, постоянно приходилось через мегафон упрашивать публику, чтобы она не аплодировала Санчо после каждой сцены, пока режиссер не крикнет: "Снято!"
     И вот наконец однажды, ранним утром, когда ветер срывал пену с волн, я увидел, как Хорхе Перугорриа и Амара Кармона проснулись в кабине грузовика на пустынном пляже южного побережья. Она открыла свои черные глазищи и сказала:
     "Море". А Маноло Харалес Кампос смотрел на нее с нежностью - точно так, как я написал об этом полтора года назад, представляя себе этот взгляд. И Кусочек улыбалась точно такой улыбкой, которую я нарисовал на ее губах. И я сказал себе: да, кино - штука тяжкая и неверная, и оно нередко играет с тобой плохие шутки. Но порою женщина, актриса, взгляд, рассвет, снятый группой молчаливых людей за камерой, могут абсолютно точно и верно воплотить волшебное, мимолетное мгновение истории, что некогда приснилась тебе.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1029 сек.