Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Иван Сергеевич Тургенев - Ася

Скачать Иван Сергеевич Тургенев - Ася

      VIII

   Гагин встретил меня по-приятельски,  осыпал меня ласковыми  упреками;
но Ася, точно нарочно, как только увидела меня, расхохоталась без всяко-
го повода и,  по своей привычке, тотчас убежала. Гагин смутился, пробор-
мотал ей вслед,  что она сумасшедшая, попросил меня извинить ее. Призна-
юсь,  мне стало очень досадно на Асю; уж и без того мне было не по себе,
а тут опять этот неестественный смех,  эти странные ужимки.  Я,  однако,
показал вид, будто ничего не заметил, и сообщил Гагину подробности моего
небольшого путешествия.  Он рассказал мне, что делал, когда я отсутство-
вал.  Но речи наши не клеились; Ася входила в комнату и убегала снова; я
объявил наконец, что у меня есть спешная работа и что мне пора вернуться
домой. Гагин сперва удерживал меня, потом, посмотрев на меня пристально,
вызвался провожать меня. В передней Ася вдруг подошла ко мне и протянула
мне руку; я слегка пожал ее пальцы и едва поклонился ей. Мы вместе с Га-
гиным переправились через Рейн,  и,  проходя мимо любимого моего ясеня с
статуйкой мадонны,  присели на скамью, чтобы полюбоваться видом. Замеча-
тельный разговор произошел тут между нами.
   Сперва мы перекинулись несколькими словами,  потом замолкли, глядя на
светлую реку.
   - Скажите, - заговорил вдруг Гагин, со своей обычной улыбкой, - како-
го  вы  мнения  об  Асе?  Не правда ли,  она должна казаться вам немного
странной?
   - Да,  - ответил я не без некоторого недоумения.  Я не ожидал, что он
заговорит о ней.
   - Ее надо хорошенько узнать,  чтобы о ней судить, - промолвил он, - у
ней сердце очень доброе,  но голова бедовая.  Трудно с ней ладить. Впро-
чем, ее нельзя винить, и если б вы знали ее историю...
   - Ее историю? - перебил я, - разве она не ваша ...
   Гагин взглянул на меня.
   - Уж не думаете ли вы,  что она не сестра мне?.. Нет, - продолжал он,
не обращая внимания на мое замешательство,  - она точно мне сестра,  она
дочь  моего отца.  Выслушайте меня.  Я чувствую к вам доверие и расскажу
вам все.
   Отец мой был человек весьма добрый,  умный, образованный - и несчаст-
ливый.  Он женился рано, по любви; жена его, моя мать, умерла очень ско-
ро;  я остался после нее шести месяцев. Отец увез меня в деревню и целые
двенадцать  лет  не выезжал никуда.  Он сам занимался моим воспитанием и
никогда бы со мной не расстался,  если б брат его,  мой родной дядя,  не
заехал  к нам в деревню.  Дядя этот жил постоянно в Петербурге и занимал
довольно важное место.  Он уговорил отца отдать меня к нему на руки, так
как отец ни за что не соглашался покинуть деревню.  Дядя представил ему,
что мальчику моих лет вредно жить в совершенном уединении,  что с  таким
вечно унылым и молчаливым наставником,  каков был мой отец, я непременно
отстану от моих сверстников,  да и самый нрав мой легко может испортить-
ся.  Отец долго противился увещаниям своего брата, однако уступил, нако-
нец.  Я плакал,  расставаясь с отцом; я любил его, хотя никогда не видел
улыбки на лице его...  но попавши в Петербург, скоро позабыл наше темное
и невеселое гнездо.  Я поступил в юнкерскую школу,  а из школы перешел в
гвардейский полк.  Каждый год приезжал я в деревню на несколько недель и
с каждым годом находил моего отца все более и более грустным, в себя уг-
лубленным, задумчивым до робости. Он каждый день ходил в церковь и почти
разучился говорить.  В одно из моих посещений (мне уже было лет двадцать
с  лишком)  я в первый раз увидал у нас в доме худенькую черноглазую де-
вочку лет десяти - Асю.  Отец сказал,  что она сирота и взята им на про-
кормление - он именно так выразился. Я не обратил особенного внимания на
нее;  она была дика,  проворна и молчалива,  как зверек,  и как только я
входил  в  любимую комнату моего отца,  огромную и мрачную комнату,  где
скончалась моя мать и где даже днем зажигались свечи,  она тотчас прята-
лась  за вольтеровское кресло его или за шкаф с книгами.  Случилось так,
что в последовавшие за тем три,  четыре года обязанности службы помешали
мне побывать в деревне.  Я получал от отца ежемесячно по короткому пись-
му;  об Асе он упоминал редко,  и то вскользь. Ему было уже за пятьдесят
лет, но он казался еще молодым человеком. Представьте же мой ужас: вдруг
я,  ничего не подозревавший,  получаю от приказчика письмо, в котором он
меня  извещает  о  смертельной болезни моего отца и умоляет приехать как
можно скорее, если хочу проститься с ним. Я поскакал сломя голову и зас-
тал  отца  в живых,  но уже при последнем издыхании.  Он обрадовался мне
чрезвычайно,  обнял меня своими исхудалыми руками,  долго поглядел мне в
глаза каким-то не то испытующим,  не то умоляющим взором, и, взяв с меня
слово,  что я исполню его последнюю просьбу, велел своему старому камер-
динеру  привести  Асю.  Старик привел ее:  она едва держалась на ногах и
дрожала всем телом.
   - Вот,  - сказал мне с усилием отец,  - завещаю тебе мою дочь -  твою
сестру. Ты все узнаешь от Якова, - прибавил он, указав на камердинера.
   Ася зарыдала  и  упала  лицом  на кровать...  Полчаса спустя мой отец
скончался.
   Вот что я узнал. Ася была дочь моего отца и бывшей горничной моей ма-
тери, Татьяны. Живо я помню эту Татьяну, помню ее высокую стройную фигу-
ру,  ее благообразное,  строгое,  умное лицо с большими темными глазами.
Она слыла девушкой гордой и неприступной. Сколько я мог понять из почти-
тельных недомолвок Якова,  отец мой сошелся с нею несколько  лет  спустя
после смерти матушки.  Татьяна уже не жила тогда в господском доме,  а в
избе у замужней сестры своей, скотницы. Отец мой сильно к ней привязался
и после моего отъезда из деревни хотел даже жениться на ней, но она сама
не согласилась быть его женой, несмотря на его просьбы.
   - Покойница Татьяна Васильевна,  - так докладывал мне  Яков,  стоя  у
двери с закинутыми назад руками, - во всем были рассудительны и не захо-
тели батюшку вашего обидеть.  Что,  мол,  я вам за жена? какая я барыня?
Так они говорить изволили, при мне говорили-с.
   Татьяна даже  не  хотела  переселится к нам в дом и продолжала жить у
своей сестры,  вместе с Асей.  В детстве я  видывал  Татьяну  только  по
праздникам,  в церкви. Повязанная темным платком, с желтой шалью на пле-
чах, она становилась в толпе, возле окна, - ее строгий профиль четко вы-
резался  на прозрачном стекле,  - и смиренно и важно молилась,  кланяясь
низко,  по-старинному.  Когда дядя увез меня, Асе было всего два года, а
на девятом году она лишилась матери.
   Как только  Татьяна умерла,  отец взял Асю к себе в дом.  Он и прежде
изъявлял желание иметь ее при себе,  но Татьяна ему и в  этом  отказала.
Представьте же себе,  что должно было произойти в Асе,  когда ее взяли к
барину.  Она до сих пор не может забыть ту минуту, когда ей в первый раз
надели шелковое платье и поцеловали у ней ручку.  Мать,  пока была жива,
держала ее очень строго;  у отца она пользовалась совершенной  свободой.
Он был ее учителем;  кроме него, она никого не видала. Он не баловал ее,
то есть не нянчился с нею;  но он любил ее страстно и никогда ничего  ей
не запрещал:  он в душе считал себя перед ней виноватым. Ася скоро поня-
ла,  что она главное лицо в доме,  она знала,  что барин ее отец; но она
так  же  скоро  поняла свое ложное положение;  самолюбие развилось в ней
сильно,  недоверчивость тоже;  дурные привычки укоренялись, простота ис-
чезла.  Она  хотела (она сама мне раз призналась в этом) заставить целый
мир забыть ее происхождение;  она и стыдилась своей матери,  и стыдилась
своего стыда,  и гордилась ею.  Вы видите, что она многое знала и знает,
чего не должно бы знать в ее годы ... Но разве она виновата? Молодые си-
лы разыгрывались в ней, кровь кипела, а вблизи ни одной руки, которая бы
ее направила.  Полная независимость во всем!  да разве легко ее вынести?
Она хотела быть не хуже других барышень; она бросилась на книги. Что тут
могло выйти путного? Неправильно начатая жизнь слагалась неправильно, но
сердце в ней не испортилось, ум уцелел.
   И вот я,  двадцатилетний малый,  очутился с тринадцатилетней девочкой
на руках!  В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего голоса,
ее била лихорадка, ласки мои повергали ее в тоску, только понемногу, ис-
подволь,  привыкла она ко мне. Правда, потом, когда она убедилась, что я
точно признаю ее за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко мне
привязалась: у ней ни одно чувство не бывает вполовину.
   Я привез ее в Петербург.  Как мне ни больно было с ней расстаться,  -
жить с ней вместе я никак не мог; я поместил ее в один из лучших пансио-
нов. Ася поняла необходимость нашей разлуки, но начала с того, что забо-
лела и чуть не умерла.  Потом она обтерпелась и выжила в пансионе четыре
года;  но,  против моих ожиданий,  осталась почти такою же,  какою  была
прежде.  Начальница пансиона часто жаловалась мне на нее. "И наказать ее
нельзя,  - говаривала она мне,  - и на ласку она не подается".  Ася была
чрезвычайно понятлива, училась прекрасно, лучше всех; но никак не хотела
подойти под общий уровень, упрямилась, глядела букой... Я не мог слишком
винить ее: в ее положении ей надо было либо прислуживаться, либо дичить-
ся.  Изо всех подруг она сошлась только с одной, некрасивой, загнанной и
бедной девушкой.  Остальные барышни, с которыми она воспитывалась, боль-
шей частью из хороших фамилий,  не любили ее,  язвили ее и  кололи,  как
только  могли;  Ася им на волос не уступала.  Однажды на уроке из закона
божия преподаватель заговорил о пороках.  "Лесть и трусость - самые дур-
ные пороки",  - громко промолвила Ася. Словом, она продолжала идти своей
дорогой;  только манеры ее стали лучше, хотя и в этом отношении она, ка-
жется, не много успела.
   Наконец ей минуло семнадцать лет; оставаться ей долее в пансионе было
невозможно. Я находился в довольно большом затруднении. Вдруг мне пришла
благая мысль:  выйти в отставку,  поехать за границу на год или на два и
взять Асю с собой.  Задумано - сделано; и вот мы с ней на берегах Рейна,
где я стараюсь заниматься живописью,  а она ... шалит и чудит по-прежне-
му.  Но теперь я надеюсь,  что вы не станете судить ее слишком строго; а
она хоть и притворяется,  что ей все нипочем, - мнением каждого дорожит,
вашим же мнением в особенности.
   И Гагин опять улыбнулся своей тихой улыбкой. Я крепко стиснул ему ру-
ку.
   - Все так,  - заговорил опять Гагин,  - но с нею мне беда.  Порох она
настоящий. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полю-
бит!  Я иногда не знаю, как с ней быть. На днях она что вздумала: начала
вдруг уверять меня,  что я к ней стал холоднее прежнего и что она одного
меня  любит и век будет меня одного любить ...  И при этом так расплака-
лась ...
   - Так вот что ... - промолвил было я и прикусил язык.
   - А скажите-ка мне, - спросил я Гагина: дело между нами пошло на отк-
ровенность,  -  неужели в самом деле ей до сих пор никто не нравился?  В
Петербурге видела же она молодых людей?
   - Они-то ей и не нравились вовсе.  Нет, Асе нужен герой, необыкновен-
ный человек - или живописный пастух в горном ущелье. А впрочем, я забол-
тался с вами, задержал вас, - прибавил он, вставая.
   - Послушайте, - начал я, - пойдемте к вам, мне домой не хочется.
   - А работа ваша?
   Я ничего не ответил; Гагин добродушно усмехнулся, и мы вернулись в Л.
Увидев знакомый виноградник и белый домик на верху горы,  я почувствовал
какую-то сладость - именно сладость на сердце. Мне стало легко после га-
гинского рассказа.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.094 сек.