Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Фрэнсис Скотт Фицджеральд - МОЛОДОЙ БОГАЧ

Скачать Фрэнсис Скотт Фицджеральд - МОЛОДОЙ БОГАЧ

    VI
   Осенью, когда Долли вышла замуж, Энсон  был  в  Лондоне,  куда  уехал  по
делам. Как и Паула, она вступила в брак неожиданно, но это подействовало  на
него иначе. Поначалу история показалась ему забавной и  при  мысли  об  этом
хотелось смеяться. Потом это стало  его  удручать  -  он  почувствовал  себя
стариком.
   Во всем этом было что-то однообразное - а ведь Паула и Долли принадлежали
к разным поколениям.  Он  чувствовал  себя  подобно  сорокалетнему  мужчине,
который узнал, что дочь его  старой  возлюбленной  вышла  замуж.  Он  послал
поздравительную телеграмму, как некогда Пауле, но  теперь  поздравления  его
были искренни - он совсем не верил, что Паула будет счастлива.
   Вернувшись в Нью-Йорк, он стал одним из главных хозяев фирмы, и в связи с
возросшей ответственностью у него теперь оставалось гораздо  меньше  досуга.
Отказ страховой компании выдать ему полис на страхование жизни  произвел  на
него такое впечатление, что он целый год не пил и  утверждал,  что  здоровье
его заметно укрепилось, хотя, я полагаю, скучал по дружескому застолью,  где
он, в духе Бенвенуто Челлини, обычно повествовал о своих похождениях,  когда
ему едва исполнилось двадцать лет, и разговоры эти так много значили  в  его
жизни. Но он по-прежнему  посещал  Йельский  клуб.  Он  был  там  выдающейся
личностью, знаменитостью, и склонность его ровесников, вот уже семь лет  как
вышедших из университета, перебраться в более трезвенные заведения  при  нем
заметно слабела.
   Он в любой день находил  время  и  душевные  силы  оказать  любую  помощь
всякому, кто об этом просил. То, что он прежде делал из гордости  и  чувства
собственного превосходства, превратилось в привычку  и  пристрастие.  Всегда
что-нибудь случалось - то неприятности у младшего брата  в  Нью-Хейвене,  то
ссора друга с женой, которых нужно было помирить, то  предстояло  пристроить
на работу одного и помочь выгодно  поместить  деньги  другому.  Но  особенно
успешно он помогал преодолевать трудности недавно  сочетавшимся  супружеским
парам. Молодожены боготворили его, и жилища их были  для  него  едва  ли  не
священны, - он знал историю их любви, советовал, где и как жить,  помнил  по
именам их малюток. К юным женам он относился  с  осторожностью:  никогда  не
злоупотреблял тем доверием, которое мужья - что было  весьма  странно,  если
учесть его нескрываемую распущенность - постоянно ему оказывали.
   Он стал  вчуже  радоваться  счастливым  бракам  и  почти  так  же  сильно
печалился о тех, которые не удавались. Что ни год, он становился  свидетелем
краха, который сам породил. Когда Паула развелась с мужем и почти  сразу  же
вышла за другого бостонца, он целый день разговаривал со мной только о  ней.
Ему уж никого не полюбить так, как он любил Паулу, но он настойчиво  уверял,
что теперь она ему безразлична.
   - Я никогда не женюсь, - сказал  он  в  заключение.  -  Слишком  много  я
насмотрелся на такие дела и знаю, что счастливый брак - величайшая редкость.
К тому же я слишком стар.
   Но он все-таки верил в  брак.  Как  все  мужчины,  отпрыски  счастливого,
безоблачного союза, он верил истово  -  ничто  из  того,  что  ему  довелось
видеть, не могло поколебать этой веры,  весь  его  цинизм  при  этом  словно
сдувало ветром. Но не менее искренне он верил в то, что он слишком  стар.  В
двадцать восемь  лет  он  хладнокровно  примирился  с  мыслью  о  браке  без
романтической любви; он  решительно  остановил  свой  выбор  на  девушке  из
Нью-Йорка,  принадлежавшей  к  его  кругу,  миловидной,  умной,   достойной,
безупречной во всех отношениях - и распустил  слух,  будто  влюблен  в  нее.
Слова, которые он говорил Пауле с полнейшей искренностью, а другим  девушкам
- с подлинным изяществом, теперь он вообще не мог вымолвить без улыбки или с
необходимой в подобных случаях убедительностью.
   - Когда мне стукнет сорок, - говорил он друзьям, - я созрею для женитьбы.
И тогда я найду себе какую-нибудь хористочку, как все прочие.
   Однако же он упорно стремился преуспеть в своем намерении.  Мать  хотела,
чтобы он женился при ее жизни, и теперь это было ему вполне по  средствам  -
он приобрел постоянное место на бирже и имел двадцать  пять  тысяч  годовых.
Мысль была удачная: если его друзья,  -  а  он  по  большей  части  проводил
свободное время в том кругу, из которого вышли они с  Долли,  -  по  вечерам
замыкались в домашней обстановке, он  уже  не  наслаждался  своей  свободой.
Порой он думал, что, пожалуй, зря не женился на Долли. Ведь  даже  Паула  не
любила его столь страстно, а теперь он все более  убеждался,  как  редко  на
протяжении одной жизни можно встретить истинное чувство.
   В то самое время, когда им начало овладевать такое  настроение,  до  него
дошла тревожная весть. Его тетушка Эдна, которой не было еще и  сорока  лет,
открыто вступила в связь  с  одним  юношей,  запойным  пьянчугой  и  заядлым
распутником,  неким  Кэрри  Слоуном.  Об  этом  знали  решительно  все,   за
исключением Энсонова дяди Роберта, который вот  уже  пятнадцать  лет  долгие
часы проводил за разговорами в клубе и безоглядно верил своей жене.
   Весть эта достигала ушей Энсона вновь и вновь, порождая в нем  вое  более
сильную досаду. Былая привязанность к дяде частично воскресла  в  его  душе,
причем чувство это было не просто личным, а как  бы  знаменовало  возврат  к
семейной солидарности, на которой зиждилась  вся  его  гордость.  Чутьем  он
угадал самое существенное во всей этой истории, а именно, что нужно охранить
дядю от удара. Только теперь ему  впервые  довелось  непрошено  вмешаться  в
чужие дела, но он хорошо знал нрав своей  тетушки  Эдны  и  чувствовал,  что
успешней справится с этим, нежели окружной судья или сам дядя Роберт.
   Дядя в это время пребывал в Хот-Спрингс. Энсон добрался до первоисточника
слухов, убедился, что ошибки быть не может, после чего поехал к тетушке Эдне
и пригласил ее позавтракать с ним на другое утро в ресторане отеля  "Плаза".
Что-то в его тоне, вероятно, ее испугало,  потому  что  она  согласилась  не
сразу, но он настоял на своем, предлагая выбрать любой день, так что в конце
концов она уже не могла найти предлога для отказа.
   Она пришла в назначенное время в вестибюль "Плазы", очаровательная,  хотя
уже слегка поблекшая сероглазая блондинка в манто из русских  соболей.  Пять
массивных колец с брильянтами и изумрудами холодно  сверкали  на  ее  тонких
пальцах. Энсону пришло в голову, что благодаря практической сметке его отца,
а не дяди Роберта, были нажиты эти роскошные  меха  и  драгоценности,  целое
богатство, которое поддерживало ее угасающую красоту.
   Хотя Эдна сразу почувствовала его враждебное отношение  к  себе,  прямота
его захватила ее врасплох.
   - Эдна, я изумлен твоим поведением в последнее время, - сказал он  твердо
и открыто. - Поначалу я просто отказывался верить.
   - Чему именно? - спросила она с резкостью.
   - Незачем притворяться передо мною, Эдна. Я говорю о Кэрри Слоуне. Помимо
всех прочих соображений, я полагаю, что  ты  не  вправе  поступать  с  дядей
Робертом...
   - Послушай, Энсон, - начала она сердито, но он перебил  ее  повелительным
тоном,
   - ...и с твоими детьми подобным образом. Вот уже восемнадцать лет, как ты
замужем, и в твоем возрасте пора бы поумнеть.
   - Ты не смеешь так со мной разговаривать. Ты...
   - Нет, смею. Дядя Роберт всегда  был  мне  верным  другом.  -  Энсон  был
растроган до глубины души. Он искренне отчаивался за дядю и троих малолетних
братьев и сестер.
   Эдна встала, не притронувшись к своему многослойному коктейлю.
   - Трудно придумать что-либо глупее...
   - Ладно, если тебе не угодно меня слушать,  я  поеду  к  дяде  Роберту  и
расскажу ему правду - все равно рано или поздно он об этом узнает. А затем я
отправлюсь к старому Мозесу Слоуну.
   Эдна снова тяжело опустилась на стул.
   - Говори потише, - взмолилась она. Глаза ее  затуманились  слезами.  -  У
тебя такой громкий голос. Право, ты мог бы выбрать не  столь  людное  место,
чтобы предъявить мне эти безумные обвинения.
   Он промолчал.
   - Ах, я знаю, ты никогда меня не любил, - продолжала она. - И вот  теперь
ты пользуешься какой-то нелепой сплетней, чтобы  лишить  меня  единственного
достойного друга, которого я приобрела впервые за всю свою жизнь. Что я тебе
сделала, чем навлекла на себя такую ненависть? Энсон по-прежнему выжидал. Он
знал, что сейчас она начнет взывать к его рыцарским чувствам, к  состраданию
и, наконец, к его несравненной житейской мудрости - а когда он  прервет  все
эти излияния, она пустится на откровенность, и тогда между  ними  произойдет
решительная схватка. Молчаливый, непроницаемый, постоянно прибегая к  своему
испытанному оружию, которым было его праведное негодование, он  запугал  ее,
довел до отчаянного неистовства еще прежде, чем завтрак кончился. В два часа
она вынула зеркальце и носовой платок, утерла со щек следы пролитых  слез  и
припудрила морщинки на лице. Она предложила еще раз поговорить с ним у  себя
дома в пять вечера.
   Когда он приехал,  она  лежала  в  шезлонге,  покрытом  на  летнее  время
кретоном, и в глазах ее, казалось, еще стояли слезы, которые  он  вызвал  за
завтраком. А потом он ощутил тревожное, мрачное присутствие Кэрри  Слоуна  у
холодного камина.
   - Что это вам взбрело в голову? - сразу же напустился на  него  Слоун.  -
Насколько я понял, вы пригласили  Эдну  к  завтраку  и  стали  угрожать  ей,
ссылаясь на какую-то пустую сплетню.
   Энсон выпрямился.
   - У меня есть основания полагать, что это не просто сплетня.
   - Я слышал, вы намерены преподнести ее Роберту Хантеру и моему папаше.
   Энсон кивнул.
   - Либо вы все прекратите - либо я так и сделаю, - сказал он.
   - А какое вам, черт вас побери, Хантер, дело до этого?
   - Держите себя в руках, Кэрри, - сказала Эдна встревоженно. - Надо только
объяснить ему, как нелепо...
   - Прежде всего, это порочит мое доброе имя, - перебил ее Энсон. -  Вот  и
все, что касается вас, Кэрри.
   - Эдна не член вашей семьи.
   -  Совсем  напротив,  смею  заверить!  -  Он  сердился  все   больше.   -
Позвольте... Этот  дом  и  эти  кольца,  которые  она  носит,  достались  ей
благодаря редкому уму моего отца. Когда дядя Роберт женился на  ней,  у  нее
гроша ломаного за душою не было.
   Все разом поглядели на кольца  так,  словно  они  играли  важную  роль  в
создавшемся положении.
   - Думается мне, что перед нами не единственные кольца на свете, -  сказал
Слоун.
   - Ах, это же нелепо! - вскричала Эдна. - Энсон, да выслушаешь ли ты  меня
наконец? Я узнала, с  чего  началась  вся  эта  глупая  история.  Я  уволила
горничную, а она пошла прямо к Чиличевым - эти русские  всегда  выспрашивают
разные подробности у слуг, а потом вкладывают в  них  лживый  смысл.  -  Она
сердито стукнула кулаком по столу. - И это после того, как Роберт  отдал  им
наш лимузин на целый месяц прошлой зимой, когда мы ездили на юг...
   - Видите? - вопросил Слоун с живостью. - Горничная дала маху. Она  знала,
что мы с  Эдной  друзья,  и  насплетничала  Чиличевым.  А  у  них  в  России
считается, что если мужчина и женщина...
   Он стал распространяться на эту тему и даже подверг анализу  общественные
отношения у кавказских народностей.
   - Если дело обстоит именно так, лучше всего объяснить обстоятельства дяде
Роберту, - сказал Энсон сухо, - чтобы, когда слухи дойдут до  него,  он  был
заблаговременно предупрежден об их ложности.
   Взяв ту же тактику, которой он держался с Эдной еще во время завтрака, он
предоставил им возможность немедленно объяснить все. Он достоверно знал, что
они  виноваты,  и  вскоре   перейдут   черту,   разделяющую   объяснение   и
самооправдание и обвинят себя сами гораздо неоспоримей, чем это  удалось  бы
ему. Около семи вечера они предприняли отчаянный шаг и сказали всю правду  -
пренебрежение со стороны  Роберта  Хантера,  пустая  жизнь  Эдны,  случайный
флирт, из  которого  вспыхнула  пламенная  страсть,  -  но,  подобно  многим
правдивым историям, эта, к несчастию, была стара, как мир, и ее  одряхлевшее
тело беспомощно билось о непроницаемую броню воли  Энсона.  Угроза  пойти  к
отцу Слоуна обрекла их на беспомощность, поскольку старик, перекупщик хлопка
из    Алабамы,    ныне     ушедший     на     покой,     был     закоренелым
фундаменталистом[*Фундаментализм   -   крайне   консервативное   учение    в
протестантстве, требующее беспрекословного приятия всего Священного  писания
в качестве основы веры] и держал сына в руках, определив ему весьма  скудное
содержание и пригрозив, что при следующей же выходке перестанет  выплачивать
это содержание навсегда.
   Они  пообедали  в  маленьком  французском  ресторанчике,  где  продолжили
пререкания, - был миг, когда Слоун даже  пригрозил  насилием,  но  в  скором
времени оба уже молили его хоть  немного  повременить.  Но  Энсон  оставался
непоколебим.  Он  видел,  что  Эдна  теряет  уверенность,  и  нельзя   никак
допустить, чтобы дух ее укрепило хотя бы краткое возобновление их страсти.
   В два часа в маленьком ночном клубе на Пятьдесят Третьей улице нервы Эдны
наконец не выдержали, и она стала просить отвезти ее домой. Слоун весь вечер
неумеренно пил, потом слюняво расчувствовался, опершись локтями  о  стол,  и
даже слегка всплакнул, закрыв лицо руками. Энсон  тотчас  поставил  им  свои
условия. Слоун должен на полгода покинуть город не  позже,  чем  через  двое
суток. Когда он вернется, роман не будет возобновлен, но к концу  года  Эдна
может, если на то будет ее желание, попросить у Роберта  Хантера  развода  и
прибегнуть к обычной в подобных случаях процедуре.
   Тут он помолчал, созерцая их  безмолвные  лица  перед  тем,  как  сказать
последнее, решающее слово.
   - Конечно, есть и другой путь, - произнес он, растягивая  слова,  -  если
Эдна готова бросить своих детей, я решительно ничем  не  могу  помешать  вам
бежать вдвоем куда угодно.
   - Я хочу домой! - снова возопила Эдна. - Ах, неужто тебе мало  того,  что
ты сделал с нами за один-единственный день?
   На улице было темно, лишь с Шестой  авеню,  на  углу,  струился  тусклый,
мерцающий свет. И в этом свете любовники последний раз взглянули друг  другу
в лица, искаженные, словно трагические маски, сознавая, что время упущено  и
у них не достанет сил отвратить вечную разлуку. Слоун вдруг кинулся прочь  и
скрылся в конце улицы, а Энсон тряхнул за плечо спящего шофера такси.
   Время близилось к четырем утра, после поливки по тротуарам Пятой авеню, в
призрачном свете, неспешно  струилась  вода,  и  две  ночные  шлюхи,  словно
бесплотные  тени,  маячили  у  темного  фасада  храма  святого   Фомы.   Вот
промелькнула ограда пустынного Центрального парка, где Энсон так часто играл
мальчишкой, а  дальше  простирались  перекрестные  улицы  под  возрастающими
номерами, которые значили не меньше названий. Это мой город, думал он, здесь
мое семейство процветает вот уже полтора столетия. Никакие перемены не могут
повлиять на прочность его положения, поскольку всякая перемена сама по  себе
неизбежно укрепляет ту  связь,  посредством  коей  он  и  все,  носящие  его
фамилию, достигли единения с духом Нью-Йорка. Находчивость  и  сила  воли  -
ведь будь он менее тверд, угрозы его не значили бы ровным  счетом  ничего  -
смыли пятно, едва не покрывшее позором имя его дяди, репутацию всей семьи  и
даже этой дрожащей женщины, которая сидела рядом с ним в автомобиле.
   Наутро труп  Кэрри  Слоуна  нашли  на  нижнем  уступе  опоры  под  мостом
Куинсборо. Во тьме, охваченный смятением, он принял чернеющий внизу уступ за
темную воду, но через мгновение ему было уже все равно  -  разве  только  он
надеялся умереть с последней мыслью об Эдне и выкрикнуть ее имя,  беспомощно
барахтаясь в воде.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1361 сек.