Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Боевики

Александр КАБАКОВ "НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ"

Скачать Александр КАБАКОВ "НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ"

     Ледяной ветер нес снег зигзагами, и белые струи, словно указывая  мне
путь, поворачивали с Грузин на Тверскую. Где-то в стороне Масловки стучали
очереди - похоже, что бил крупнокалиберный с  бэтээра.  Я  вытащил  из-под
куртки транзистор и ненадолго - батарейки и  так  катастрофически  сели  -
включил его. "Вчера в Кремле, -  сказал  диктор,  -  начал  работу  Первый
Чрезвычайный Учредительный Съезд Российского Союза Демократических Партий.
В работе съезда принимают участие делегаты  от  всех  политических  партий
России.  В  качестве  гостей  на  съезд  прибыли  зарубежные  делегации  -
Христианско-Демократической  Партии  Закавказья,   Социал-Фундаменталистов
Туркестана, Конституционной Партии Объединенных Бухарских и  Самаркандских
Эмиратов, католических радикалов Прибалтийской Федерации,  а  также  Левых
коммунистов Сибири (Иркутск). В  первый  день  работы  съезда  с  докладом
выступил секретарь-президент  Подготовительного  Комитета  генерал  Виктор
Андреевич Панаев. Московское время - ноль  часов  три  минуты.  Продолжаем
передачу  новостей.  Вчера  в  Персидском  заливе  неопознанные   самолеты
подвергли  очередной   ядерной   бомбардировке   караван   мирных   судов,
принадлежащих Соединенным Штатам. Корабли  шли  под  нейтральным  польским
флагом, но это не  остановило  клерикал-фашистов.  Мировая  общественность
горячо поддерживает миролюбивые усилия..."
     Я выключил приемник и двинулся по Тверской. По обе  стороны  широкой,
ярко освещенной луной улицы брели люди. По одному,  по  двое  они  шли  от
Брестского вокзала вниз, к центру. Все несли сумки, у  многих  за  плечами
были маленькие тощие рюкзаки - последняя предвоенная мода. И  полы  многих
шуб, курток, пальто так же оттопыривались, как и у  меня,  а  кое-кто  нес
"калашников" и вовсе - по ночному времени - открыто. Светила луна,  и  под
ее светом ползли, извиваясь, серебряные нити снега,  и  время  от  времени
нарастал шум и проносился по самой  середине  мостовой  легкий  танк  или,
грохоча проржавевшими дырявыми крыльями, полузадохшаяся "Волга", и шли  по
тротуарам люди - и легкий гул разговоров шепотом, дыхания, шарканья  шагов
стоял на улице.
     Я вспомнил, как когда-то, давным-давно, а если точнее - ровно  десять
лет назад - я уже шел по ночной Тверской, тогда еще Горького, и цель моего
путешествия была почти такая же, что и сейчас. Мне должно было исполниться
сорок лет, было позвано  огромное  количество  гостей,  была  уже  куплена
водка, еще продавалась  она  совершенно  свободно,  и  никто  не  опасался
попасть в очереди у винного в облаву истребительного отряда  угловцев,  но
вот не хватало нам с женой, видите ли, деликатесов к юбилейному столу. Нам
казалось,  что  с  продуктами  в  магазинах  плохо,  что  на  стол  нечего
поставить,   что  для  того,   чтобы  достать  еду,   надо  слишком  много
хлопотать...  И мы  решили сделать  ресторанный  заказ.  И,  проклиная наш
постоянный  дефицит всего,  я шел по ночной  улице в кулинарию  этот самый
заказ делать.  У той знаменитой  кулинарии с аналогичной  целью собиралась
большая очередь задолго до открытия.  И как же я тогда возмущался! "Ночью!
Очередь! За продуктами!"  А в заказе чего только не было  -  кажется, даже
мясо... Или масло... уже не помню. Может, этого не было ничего. Может, мне
приснилось это  такой же  лунной  ледяной ночью,  когда так  же змеился по
мертвому городу снег и так же трещали пулеметные очереди  - мне приснились
эти судки, и блюда, и что-то жареное,  горячее, и обжигающий глоток водки,
и запах  кофе,  и гости,  входящие  без  оружия,  нарядные  гости  в целой
одежде...
     Впереди,  где-то  у  Страстной,  грохнул  взрыв.  И  улица  мгновенно
опустела - только последние тени задрожали у стен и  исчезли,  влившись  в
подъезды и подворотни. Я вильнул за угол, кинулся к знакомой двери  -  это
был старинный дом, где прошло мое детство, -  снова  одно  из  тех  многих
совпадений, которым мы уже перестали удивляться в эти  ночи.  Дверь  была,
конечно, заколочена. Я рванул с шеи автомат,  повернул  и  примкнул  штык,
подковырнул им доску...
     В подъезде я был не один.
     - Только стрелять не вздумай, - сказал хриплый голос, по которому  не
сразу угадалась женщина. - Ты на площадь?
     - Ну, допустим, - ответил я осторожно. - Вы...  вы  где?  Я  не  вижу
здесь...
     - Москвич, - вздохнула женщина, и мои глаза, притерпевшись,  нащупали
ее силуэт. Она  стояла  на  площадке  между  первым  и  вторым  этажами  и
выделялась на фоне сизого прямоугольника окна.  -  По  выговору  слышно  -
москвич. А я с Днепропетровска, как он теперь?.. С Катеринослава, ага. Вот
приехала. А ты не знаешь, шо у вас  тут,  в  этой  Москве,  можно  достать
какой-нибудь обуви или нема? Одна суета...
     - Не знаю, - ответил я гораздо  суше,  чем  даже  я  хотел.  -  Я  не
интересуюсь обувью.
     - А шо ж вас интересует? - перешла "на вы" женщина. Она спустилась по
лестнице, подошла поближе. - Прикурить у вас будет?
     Я прислонил  автомат  к  стене,  достал  зажигалку,  чиркнул.  Огонек
осветил склоненное женское лицо, сигарету, пальцы...
     - Ой, спасибо, - сказала женщина, выпустив дым первой затяжки. Огонек
зажигалки еще дрожал. Снизу, от моих  ладоней,  женщина  подняла  на  меня
подсвеченные им глаза. Именно такое лицо я и ожидал увидеть - сколько  уже
видел я их, этих южных красавиц, налетавших в столицу еще в те полузабытые
времена, когда стояли они в очередях за сапогами, не  рискуя  налететь  на
выстрелы веером из подворотни напротив, на жестокую проверку Комиссии,  на
толпу одурелых двенадцатилетних  бензинщиков...  Сколько  раз  обманывался
этими сухими, точно и тонко прорисованными лицами, сколько  раз  попадался
на эту комбинацию панночки и модели из хорошего журнала!..
     И снова во тьме после сникшего огонька зажигалки, поплыло передо мной
это вечное лицо захватчицы - прямой короткий нос, обтянутые скулы,  широко
раскрытые, серьезные и ласковые глаза.
     - И шо ж сегодня на той площади будет? - задумчиво,  как  бы  сама  у
себя, спросила приезжая. - Надо сходить...
     - Сегодня понедельник, - сказал я. Магия уже действовала, и  вся  моя
доброжелательность вместе с так и не пропавшим бахвальством осведомленного
московита пришли в движение,  ринулись  навстречу  этому  невидимому  лику
обмана. - По понедельникам там многое бывает. Можем пойти вместе...
     - А можно  и  вместе...  -  с  легким  и  так  складно  ложащимся  на
комический напев ее фраз смешком начала женщина, но договорить не  смогла.
За дверью, прямо в переулке,  прошумел  автомобильный  мотор,  грохнуло  и
зазвенело, и тут же - топот многих бегущих,  крики:  "Куда?!  Стой,  стой,
сука!.. Ворюга! Торгаш!.. Стой!" Мгновенно схватив  автомат,  я  поймал  в
темноте женщину за рукав - рукав был скользкий, кожаный - и взлетел вместе
с нею на этаж.
     -  Вот,  дверь  вы  открыли,  теперь  до  нас  кинуться,   задыхаясь,
прошептала женщина. Здесь, на площадке, окно выходило прямо в переулок.  В
его синем свечении лицо женщины потеряло почти все от фотомодели  и  стало
совсем  ведьмачьим.  Я  отодвинул  ее  в  простенок,  перехватил   автомат
поудобнее и осторожно придвинулся к стеклу.
     В переулке я увидел человек восемь. Насколько можно  было  разобрать,
все они были в военном, в десантных бушлатах,  в  беретах,  стоявших  лихо
торчком, но  по  разномастной  обуви  и  брюкам  было  ясно,  что  это  не
регулярные части.
     - Афган... - севшим от увиденного  голосом  шепнул  я  женщине  и  не
расслышал ее ответа - то, что происходило в  переулке,  оглушило  меня,  и
смотреть я не хотел, и смотрел, не отрываясь.
     Поперек  переулка  лежала  перевернутая  набок  машина   -   кажется,
старенький  "Мерседес".  Судя  по  развороченному  перед   нею   асфальту,
перевернуло ее взрывом гранаты, который мы слышали. Вокруг этой  машины  и
суетились люди в беретах. Через  оказавшуюся  открытой  сверху  дверь  они
вытаскивали какого-то человека.  Похоже  было,  что  человек  не  особенно
пострадал - во всяком случае, он и сам  старался  вылезти  и  одновременно
вырывался из тащивших его рук... Его вытащили, двое держали его за  локти,
отведя чуть в сторону. Следом  из  этой  же  двери  вытащили  женщину.  Ее
тащили, как мертвую, - она висла на руках, складывалась, голова без  шапки
и платка моталась. Вытащили и ее, посадили, прислонив к  багажнику...  Тем
временем двое, державшие мужчину, вывели его на середину переулка,  к  ним
подошел третий, держа на весу, низко, на вытянутых руках тяжелый  пулемет.
Двое шагнули в сторону, мгновенно растянув руки мужчины  крестом,  третий,
не поднимая пулемета, упер его  ствол  в  низ  живота  распятого,  ударила
короткая очередь. К стене противоположного дома полетели клочья  одежды...
Женщина сползла вдоль багажника и  легла  на  мостовую,  будто  устроилась
спать - подтянув ноги калачиком.
     Через мгновение убийц в переулке уже не было.
     - Та шо ж такое, шо ж это такое?!  -  услышал  я  и  снова  обнаружил
женщину, глядящую рядом со мной в окно.  -  Шо  ж  оно  творится  в  вашей
Москве, шоб она уже сгорела!..
     - Надо уходить отсюда, - сказал я. -  Через  пятнадцать  минут  здесь
будет Комиссия, они начнут обыскивать подъезды и чердаки, нам конец...
     - Какая еще комиссия, - женщина,  плача,  упиралась,  я  тащил  ее  с
лестницы, - какая комиссия, поубивают тут, в той Москве!..
     - Комиссия Национальной Безопасности, неужели вы и этого не знаете? -
бормотал я на ходу. - Идемте, идемте быстрее!
     Мы приоткрыли дверь, но было уже поздно. С  двух  сторон  в  переулок
въехали машины - полицейский  микроавтобус  и  черная  "Волга"  c  красным
мигающим огнем на крыше. Вспыхнули фары, захлопали дверцы,  люди  в  серой
полицейской форме и в  штатских  куртках  выскочили  и  выстроились  двумя
цепями, перекрыв перекрестки. Я прикрыл дверь. Автомат в моей руке блеснул
в проникающем с улицы свете все еще примкнутым штыком...
     - Все, - сказал я. - Все, сейчас они пойдут по домам...
     Женщина молчала, было  слышно  только  ее  дыхание,  громкое  дыхание
потерявшего себя человека.
     - Погодите, - я сказал это слишком громко и вздрогнул. - Погодите!  А
как вы попали сюда? Дверь же была забита...
     - Та есть же там сзади другая. - Женщина вспомнила, рванулась,  и  я,
не выпуская ее кожаного рукава, рванулся за  ней.  Как  же  я  забыл  этот
черный ход?! Хотя, кажется, раньше он был заперт...
     Мы оказались во дворе - собственно, это был даже и не двор, а  просто
другая улица, но здесь стояли железные помойные ящики, чернел остов  давно
разбитой машины - это была изнанка некогда шикарного дома,  выходящего  на
Тверскую. Снег не полз под ветром, не змеился - он уже  лежал,  скопившись
невысокими волнами первых сугробов с наветренной стороны помоек и  ящиков.
У одного из подъездов богатого дома маячила фигура  -  человек  в  красной
нейлоновой куртке шагал у подъезда взад и вперед, как часовой.  Мы  прошли
близко, я увидел молодое лицо, совершенно седые длинные  волосы  бесполого
существа, услышал бормотание: "Она выйдет - а я тут. Она выйдет - а я тут!
Она выйдет - а я..."
     Я вспомнил, что в этом подъезде жила некогда знаменитая певица, здесь
всегда толпились безумные поклонники.  Этот  сумасшедший,  похоже,  бродил
здесь с тех самых пор. Может, он и не знал, что кумир его давно  уже  поет
для пассажиров парома, возящего, в основном, футбольных болельщиков  между
Англией и Данией. Однажды какой-то  буйный  бритт  швырнул  в  нее  банкой
из-под пива - он был огорчен проигрышем ливерпульцев. Би-Би-Си  передавало
об этом с глумливым сочувствием...
     Мы уже шли по Садовой. Сзади остались черные руины "Пекина", миновать
их удалось, к счастью, без приключений. С тех пор как гостиница рухнула во
время  артиллерийских  боев,  развалины  были   облюбованы   подмосковными
анархистами. Все лето  здесь  висела  выцветшая  тряпка  с  надписью:  "Да
здравствуют Люберцы, долой Москву!", а однажды утром я видел, как  красная
кирпичная пыль, выдуваемая июньским ветром, ложилась на мертвеца, висящего
в пустом оконном проеме третьего  уцелевшего  этажа.  Это  был  парень  из
московских в своей униформе - черной кожаной  куртке.  Черная  же  кожаная
фуражка сползла ему на лицо. Он висел на блестящей  стальной  цепи  -  так
обитатели "Пекина" обозначили  свое  отвращение  к  его  символу  веры,  к
металлу. Шипы на браслетах, нелепо забинтовавших его вылезшие  из  рукавов
запястья, блестели при свете китайских ресторанных фонариков.  Пригородные
палачи притащили их откуда-то и повесили в окне по обе стороны казненного.
Они даже умудрились их включить, и бледный цветной свет был страшен утром.
     - ...А у меня мужа убили еще в запрошлом годе, -  продолжала  женщина
свой бесконечный рассказ. - Хороший был мужик, руки на месте, всем нашим с
Красного Камня - это ж у нас район такой в городе - машины ремонтировал, а
они ж его и убили... Прямо на сервисе и убили, монтировкой вдарили, деньги
- сколько тех денег было, может, тысяча старыми еще,  "горбатыми",  -  так
они взяли и ушли. Соседи...
     Я промолчал. Сколько уже слышал я этих историй - и просто в очередях,
и от очевидцев, а вот теперь и от пострадавшей...  Мне  не  жаль  было  ее
умельца мужа, для которого тысяча "горбатых" - как раз столько, сколько мы
с женой тратили на весь недельный хлебный паек, - были не деньги. Не  жаль
было и ее, которая сейчас с сотней, а то и двумя этих тысяч  приехала  "по
обувь" и, вспоминая мужа, тащится со мною ночью на  площадь.  Мне  даже  и
того парня-металлиста, что висел, поблескивая шипастыми  браслетами,  было
не жалко. Жалко мне почему-то было нелепой гостиницы со шпилем...
     Мимо знаменитого дома с нехорошей  квартирой,  у  подворотни  которой
дежурили пикеты с  нарукавными  повязками  "свиты  сатаны"  и  в  кошачьих
масках, мимо Патриарших, по периметру которых  медленно  ехал  полицейский
патрульный танк, скользя прожекторным лучом по фасадам,  окружающим  пруд,
мимо какого-то посольства,  обложенного  мешками  с  песком,  над  которым
возвышались голубые каски китайцев из ооновского батальона,  мы  вышли  на
Спиридоновку.
     - ...И вот я вас хочу спросить, а  у  вас  нема,  случайно,  конечно,
новых талонов? - женщина заглянула мне в глаза  сбоку,  и  снова  в  синем
сиянии луны ее  лицо  мгновенно  проделало  путь  превращений  от  рекламы
какого-нибудь  довоенного  шампуня  из  полузабытой  "Бурды"  до  панночки
дьявольской. - А я б у вас покупила б один к ста  или  как  тут  в  Москве
дают? Очень мне обуви надо...
     - К сожалению, - я остановился. Только теперь я заметил,  что  так  и
тащу на виду автомат с примкнутым штыком. Складывая и убирая "калашникова"
под куртку, я повторил: - К сожалению... у  меня  есть  совсем  немного...
только на сегодня... впрочем... если на площади ничего, за чем я  иду,  не
будет, я могу вам отдать по обычному  курсу,  один  к  восьмидесяти...  на
следующей неделе я должен получить еще немного... так что, если хотите...
     - Вот же спасибо! - она сразу забыла все свои давние горести и страхи
этой ночи. - Вот же спасибо вам! Так  я  с  вами  уж,  конечно,  до  самой
площади и пойду. А можем, если хочете, вот и на  лавочке  тут  посидеть...
пока ж рано?
     Слева  от  нас  маленький  сквер  возле  какого-то  дома  из   старых
функционерских. Пустая милицейская будка с выбитыми  стеклами  темнела  на
краю сквера. Я взглянул на часы на столбе -  было  без  четверти  два.  На
площади я собирался быть около пяти.
     - Что ж... давайте посидим, покурим.
     Мы разыскали в темноте полусломанную скамейку, сели, закурили. У  нее
была, конечно, настоящая "Ява", я свернул свою,  от  протянутой  ею  пачки
отказался - много лет я уже не принимал никакого угощения. Мы  затянулись,
я достал транзистор - минут  пять  можно  было  себе  позволить  послушать
новости, тем более что к концу месяца батарейки  обязательно  должна  была
получить жена через очередную помощь "Иносемьи". Ее парижская родня  самим
своим существованием давала нам возможность  и  кормиться  по  талонам,  и
получать иногда нормальную одежду, обувь,  батарейки  -  правительство  не
хотело терять тех,  кто  мог  хотя  бы  когда-нибудь  ввезти  в  страну  и
настоящие деньги... Транзистор щелкнул и захрипел.
     "...столица  Эстонской  Республики.  Здравствуй-те,  дорогие  русские
друзья! Передаем новости.  Вчера  в  лагере  для  интернированных  граждан
России  произошли  беспорядки.  Федеральная  полиция   приняла   меры.   В
парламенте Прибалтийской Федерации депутат от Кенигсберга господин  Чернов
сделал запрос..."
     Я  крутил  настройку:  от  "Прибалтийского  голоса  свободы"  точного
времени лишний раз не дождешься.
     "...в Крыму. Так называемое симферопольское правительство дает  приют
отребью,  бежавшему  на  остров.  Бандиты  из  пресловутой   Революционной
Российской Армии готовятся к вторжению в нашу страну. Всеобщее  возмущение
прогрессивной интеллигенции демократических стран вызывает  в  этой  связи
позиция печально известного  сочинителя  Аксенова,  благословившего  своей
последней бездарной книжонкой "Материк Сибирь"  кровавый  мятеж  азиатских
повстанцев,   продолжающих   зверствовать   в   Оренбурге,   Алма-Ате    и
Владикавказе. По  сведениям  газеты  американских  коммунистов  "Вашингтон
пост", недавно этот якобы русский писатель был  принят  верховным  муфтием
всех татар Крыма..."
     Я  выключил  -  батарейки  садились,  а  время  говорить,  видно,  не
собирались. Теперь они говорят время все реже,  чтобы  заставить  побольше
слушать всякую чушь.
     - Ото ж сволочи! - убежденно сказала моя спутница и швырнула окурок в
кусты. И тут же без всякой видимой связи спросила: -  А  у  вас,  конечно,
извиняюсь, талоны откуда? Может, за границей кто есть или как?
     Черт его знает, сколько мне еще  пришлось  бы  пережить  переворотов,
чтобы отучиться от этой даже  не  привычки  -  порока:  полной,  полнейшей
беспомощности перед этими, перед захватчицами!
     Я не сказал о родственниках жены.
     - Да так... на работе, - бормотал я, выключая транзистор и пряча  его
во внутренний карман. - Нам платят так...
     - А где же вы работаете? - она говорила все тише, теперь она шептала,
хотя недавно, когда было опасно и надо было молчать, она голосила вовсю. -
А где, а? Извиняюсь, конечно...
     Мы уже сидели, обнявшись. Автомат резал ремнем шею и давил и  мне,  и
ей грудь, я стащил его и положил рядом на скамейку. Она просунула руки под
мою куртку.
     - Замерзла... вот же ж лавка холодная, ты смотри - на ней же мороз...
     Я действительно увидел на лавке, на ее выпуклых планках,  иней...  Ее
кожаное пальто свесилось полой, пола слегка дергалась и мела по снегу...
     - Ну... ты не сказал... - ее акцент сейчас  был  почти  незаметен,  и
слова она  уже  не  пела,  а  выдыхала.  -  Не  сказал...  где...  где  ты
работаешь...
     Я сел, снова  свернул  листок  с  табаком,  чиркнул  зажигалкой.  Она
поправляла волосы, знобясь, застегивая пальто.
     - Где, а?
     - Ну... в газете, - буркнул я. Я был уже учен и давно не говорил  без
крайней надобности, где я служу. Тут же спохватился: она  могла  и  знать,
что в редакциях талонами не платят...
     Но она не знала.
     Когда я поднял глаза, она стояла передо мной, и ствол моего  автомата
был направлен мне прямо в лоб.
     - Сучка, - сказала она.  -  Сучка,  говно.  Давай  сюда  талоны  свои
сраные, журналист хренов. Ото из-за таких гнид и началось все!  Жили,  как
люди, все было нормально, мужик по шесть тыщ "горбатых"  за  хороший  день
зароблял, а вам все было плохо! Завидущие твари! Леонид Ильич  вам  плохой
был, а у нас при нем в городе такая чистота была, и деловым людям, которые
жить могли, жизнь была!.. Сталин вам плохой был, Брежнев вам  был  плохой,
вам  Горбачев  угодил!..  Давай  талоны  сюда,  а  то  убью   интеллигента
московского, вот точно - убью!
     Я медленно привстал со скамейки, и она с  коротким  визгом  отскочила
подальше, вскинула ствол...
     - Тише... - я полез во внутренний карман. Я бы охотно  отдал  ей  эту
сотню талонов, но вовсе не был уверен, что она после этого не  разрядит  с
перепугу в меня рожок. И в мирное время эти не слишком были  милосердны...
- Тише... сейчас я отдам тебе эти поганые  талоны...  только  не  стреляй,
дура... тебя же Комиссия сразу возьмет... тише... сейчас...
     Можно было, конечно, упасть плашмя, рвануть ее за  ноги  в  скользких
полусапогах - и ничего бы она не успела, подумаешь, террористка... Но одно
она могла успеть: выпустить очередь у меня над  головой,  а  здесь,  среди
этих обреченных домов, шум почти так же убийственен, как и пуля.
     Я уже готов был вытащить из кармана руку с талонами, когда в  дальнем
конце улицы раздался рев  моторов.  Вот  уже  показался  передний  танк  -
легкий, десантный, следом одна бээмпэ, другая, грузовик  под  брезентом  и
танк замыкающим... На Спиридоновке начиналась очередная ночь.
     Она оглянулась на шум. В тот же момент я резко рванулся к ней, правой
рукой зажал сзади ей рот, левой, крутнув в запястье, вывернул  ее  правую,
лежащую на спуске автомата - сильно сжав, чтобы, не  дай  Бог,  не  успела
нажать. И вместе с ней рухнул наземь, за кусты сквера.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0392 сек.