Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Боевики

Александр КАБАКОВ "НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ"

Скачать Александр КАБАКОВ "НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ"

       Они оцепили дом в одну минуту. Все были  в  форме,  в  своей  обычной
форме, видимо, дело сегодня предстояло настолько  рутинное,  что  нужды  в
штатской маскировке не было.  Только  командовали  трое  в  хороших  серых
пальто и меховых шапках - они вылезли из последней бээмпэ и сразу стали  в
стороне.
     Мы лежали на тонком снегу за  кустами,  и,  еще  зажимая  ей  рот,  я
прошептал в ухо этой гадине:
     - Крикнешь - либо сам тебя убью, либо они возьмут. Они свидетелей  не
любят. А мне уж тогда все равно. Поняла?
     Она кивнула, насколько могла, стиснутая моей рукой. И я отпустил ее -
рука  уже  окоченела,  долго  лежать  так  было  невозможно.  Едва  слышно
всхлипнув, она повернула ко  мне  лицо  и  даже  не  прошептала  -  только
показала губами: "Прости, Христа ради, прости! Не выдавай! Забудь!"
     - Молчи, - шептал я снова ей в ухо. - Лежи молча, не шевелись.  Уедут
- пойдешь дальше одна. Все.
     Она кивнула и сразу же успокоилась  -  с  невероятным  интересом  она
смотрела теперь на то, что происходит возле дома. Я смотрел тоже, хотя то,
что там делалось, уже давно не было ни для кого тайной.
     Одно отделение вошло в дом. Все окна в  доме  уже  горели  -  неяркий
ночной свет пониженного, как всегда, напряжения казался  на  темной  улице
сиянием. Прошло примерно двадцать минут...
     И вот дверь подъезда раскрылась, и показались они.
     Мужчины были все как один в хороших серых пальто и меховых шапках,  в
руках они несли плоские чемоданчики. Женщины были в шубах и полушубках  из
овчины. Дети и подростки шли в куртках, без шапок,  в  небрежно  накинутых
капюшонах.
     Их было около сотни.
     Они вышли из подъезда довольно тихо, и так  же  тихо  выстроились  на
мостовой в колонну  по  четыре  -  два  солдата,  слегка  подталкивая  их,
справились с построением буквально за минуту. Из подъезда вышел  последний
из группы обнаружения. Мгновенно вытащив из полевой сумки огромный висячий
замок,  он  запер  двери  и  побежал  к  танку,  над  которым  возвышалась
радиоантенна, влез в него. Прошло еще две минуты - и во всех  окнах  погас
свет, теперь навсегда.
     Прыткий солдатик выскочил из танка уже с небольшой табличкой в руках,
снова подбежал к подъезду и  повесил  ее  на  ручку  двери  поверх  замка.
Немедленно после этого один из  тех,  кто  командовал  операцией  и  своей
одеждой не отличался от выведенных из дома,  прошел  в  голову  колонны  и
негромко - но в ночном беззвучии было слышно каждое слово - сказал:
     - По специальному поручению Московского отделения  Российского  Союза
Демократических Партий я, начальник третьего  отдела  первого  направления
Комиссии Национальной Безопасности тайный советник Смирнов, объявляю  вас,
жильцов дома социальной несправедливости номер - он  взглянул  в  какую-то
бумажку,  -  номер  восемьдесят   три   по   общему   плану   радикального
политического Выравнивая, врагами радикального Выравнивания и, в  качестве
таковых, несуществующими. Закон о вашем сокращении утвержден  на  собрании
неформальных борцов за Выравнивание Пресненской части.
     Машины зарычали и двинулись по краям мостовой, один танк шел впереди,
другой замыкающим. Колонна шла посередине...
     Через десять минут на улице было пусто и тихо.
     - Куда их? - спросила женщина. Она  стояла  в  двух  шагах  от  меня,
пытаясь дрожащими руками счистить снег и грязь с кожаного пальто.
     -  Неужели  не  знаешь?  -  мне  уже  не  хотелось  даже  делать  вид
корректного обращения с этой жлобской бабой, которая, видно, не слышала ни
о чем, кроме обувного изобилия в столице. - Во МХАТ на Тверской,  потом  -
туда...
     Стволом "калашникова" я показал на небо.
     - А шо ж в том мхати? - с ужасом спросила она.
     Никакого желания объяснять ей подробности у меня не было.
     - Комиссия, - вяло пробормотал я, уже прикидывая,  как  быть  дальше.
Удивительно, что она может так спокойно, так уверенно в своей безопасности
говорить с человеком, которого полчаса назад пыталась ограбить,  может,  и
убить, крыла  матом...  Хотя  удивляться  не  приходилось  -  по  нынешним
понятиям ничего особенного между нами не произошло, а прежние  понятия  из
сознания этих людей исчезли настолько быстро, что можно предположить - эти
понятия и прежде были им не слишком близки. Одно ясно - она  не  отвяжется
от меня до самой площади,  рассчитывая  так  или  иначе  выманить  талоны.
Воевать не было сил.
     - Пошли, - сказал я, и мы двинулись дальше по  Спиридоновке.  Проходя
мимо подъезда, я покосился на табличку.  При  свете  луны  крупные  черные
буквы  на  белом  читались  ясно.  "Свободно  от   бюрократов.   Заселение
запрещено"  -  было  написано  на  табличке.  В  темных  окнах   молочными
отблесками отражались луна и снег.  Ветер  дул  все  сильнее,  белые  змеи
ползли по мостовой все торопливее...
     Мы свернули на Бронную. Я хотел снова выйти на Тверскую,  потому  что
идти по закоулкам было еще опасней.
     Но дойти до Тверской нам не удалось.
     Справа, из подворотни, от бывшей библиотеки метнулись тени - и  через
секунду все было кончено.
     У меня с шеи сорвали автомат, с треском разодрали ворот свитера.
     - Во двор веди.
     Подталкивая стволом, меня впихнули в подворотню. Я обернулся и  успел
поймать несчастную охотницу за сапогами, которую обыскавший ее отправил  к
месту сильнейшим пинком в зад.
     Во  дворе  таких  же,  как  мы,  очумелых,  было,   наверное,   около
пятидесяти. Двор был довольно просторный,  мы  стояли  не  тесно,  как  бы
стараясь не объединяться друг с другом. За эти годы я  успел  побывать  по
крайней мере в пяти облавах и заметил, что люди никогда не объединяются  в
окруженной  страже  толпе  -  наоборот,  каждый  пытается  сохранить  свою
отдельность, особенность, рассчитывая, видимо, и на исключительное решение
судьбы. Спутница моя немедленно выпросталась  из  моих  объятий  и  отошла
метра на полтора.
     С четырех сторон двор освещали фары стоящих носами к  толпе  легковых
машин. Какой-то человек влез на железный ящик помойки, взмахнул  рукой,  в
которой был зажат длинный нож-штык, и негромко прокричал:
     -  Всем  стоять  смирна-а!  Вы  заложники  организации  Революционный
Ка-амитет Северной Персии! Наши  товарищи  захвачены  собаками  из  Святой
самообороны. Если через час они не будут освобождены, вы будете зарезаны -
здесь, в этом дворе. Кто будет кричать - будем резать сейчас!
     В толпе раздался тихий стон, и я увидел, как женщина у дальней  стены
упала на землю - видимо, потеряла сознание. Человек слез с ящика и сгинул.
Я сел на землю, многие вокруг тоже стали садиться. В суете эта  баба,  мое
наказание,   оказалась   рядом,    примостила   полы   пальто,    уселась,
придвинулась...
     - Прости... - услышал я спустя несколько минут и взглянул на нее. Она
плакала, спрятав в руки лицо, и шептала, будто даже не обращалась ко  мне:
- Прости, ради Бога прошу... Разве ж я вбила б тебе? Просто от нервов...
     Столько наивной прямолинейности,  столько  детского  убогого  желания
собственного блага было в ее бормотании.  Мы  сидели  обнявшись,  я  начал
дремать... Меня разбудил крик:
     - Идут! Идут!!!
     Я открыл глаза. Кричал, видимо, кто-то  из  заложников,  крик  шел  с
земли. В подворотню входили цепочкой люди - точно  такие  же  заросшие  до
глаз черными бородами, как те, кто нас захватил.  Заложники  вскакивали  с
земли, теснились к краю двора, к стенам...  И  вдруг  над  двором  поплыло
пение. Это было негромкое, но мощное мужское восточное пение, унылый мотив
поднимался все выше и выше... И навстречу вошедшим - я понял,  что  это  и
были освобожденные наконец пленные, - ото всех концов двора двинулись  те,
кто их ждал, каждый подходил к какому-нибудь  из  прибывших,  обнимался  и
застывал надолго. А пение все росло...
     Визг,  прорезавший  это  пение,  был  страшен,  но   короток.   Толпа
заложников  отхлынула  из  дальнего  конца  двора,  и   я   увидел:   двое
чернобородых стояли там, по-прежнему обнявшись, но уже глядя  не  друг  на
друга, а на третьего.  Третий  же,  низко  кланяясь,  подавал  им  что-то,
сначала мне показалось - какую-то кастрюлю...
     Но это  была  не  кастрюля,  а  большая  меховая  шапка,  а  в  шапке
отрубленной шеей вверх лежала человеческая голова.
     Тело валялось чуть в стороне. Это была женщина. Рядом с телом лезвием
в темной луже лежала обычная саперная лопатка на короткой ручке.
     Тяжелый выдох - не крик, именно выдох -  вознесся  над  толпой.  И  в
наступившем за ним безмолвии заложники ринулись  к  подворотне.  В  центре
прохода тут же возникли двое чернобородых, в руках у них  были  старинные,
может, еще Первой Гражданской - где они их  только  выкопали!  -  шашки...
Нас, стоявших ближе других к этому проему, толпа несла впереди.
     Когда до убийц оставалось уже метра два, я рванул женщину за руку,  и
мы вместе упали плашмя. Люди пошли над нами, пытаясь свернуть,  -  первые,
следующие уже не пытались... Мы ползли, и за то время,  что  мы  проползли
этот  метр,  я  успел  заметить  многое.  Я  увидел  снизу,  как  один  из
встречавших толпу первым опустил клинок и, резко дернув им слева  направо,
рассек по животу почти пополам переднего  в  толпе,  уже  пятившегося,  но
подпираемого  сзади  толстого  мужчину  в  коротком   плаще...   Я   успел
почувствовать, что ни на меня, ни на женщину люди почти не  наступали:  их
движение уже не было столь общим, ровным стремлением к подворотне, они уже
топтались на месте, разворачивались, и мы оказались в мертвой зоне, быстро
пустевшей зоне между убивавшими и убиваемыми...  Я  успел  запомнить,  что
правой рукой все еще намертво цепляюсь за рукав ее  пальто...  И  я  успел
заметить самое главное: двое с шашками не смотрят  вниз,  они  смотрят  на
толпу  прямо  перед  собой,  и  тот,  что  уже  зарезал  одного,  медленно
встряхивает,  встряхивает  клинок,  отбрасывая  с  него  слишком  медленно
стекающую кровь, и ищет, ищет в толпе следующего, а второй еще  не  совсем
готов и держит шашку - вверх острием, и стоит неустойчиво...
     Прямо с земли - я привык за эти годы лежать на земле, ползти,  бегать
на четвереньках, - прямо с земли, как взбесившаяся ящерица, прыгнул  я  на
этого нерешительного,  обеими  руками  вцепился  в  его  правое  запястье,
выкрутил... Оружие со звоном, разодрав на плече мою куртку,  вывалилось  и
отлетело в сторону. А я уже что было сил ударил  изумленного  мальчишку  -
смуглого, едва заросшего бородой - коленом в пах и бросил его,  обмякшего,
на медленно поворачивающееся ко мне лезвие.
     Женщина еще стояла на четвереньках, она еще только пыталась встать на
ноги, толпа еще только качнулась, чтобы смять и  затоптать  тех  двоих,  и
убийца  еще  только  пытался  сбросить  своего  неудачливого  товарища   с
бесполезного клинка, и сзади, из  глубины  двора,  прогремела  еще  только
первая очередь в спины рвущихся к выходу людей. Это была очень замедленная
жизнь, словно жизнь состояла не из холодного  ноябрьского  воздуха,  а  из
воды. И, как бывает под водой, сильно, неестественно плавно изогнувшись, я
тянулся, тянулся и дотянулся, схватил ее за шиворот,  за  крепкий  кожаный
ворот ее очень удобного сейчас пальто и потянул, рванул - и мы выплыли  на
улицу и длинными, все еще подводными  прыжками  начал  уходить  вглубь,  в
переулок, к Палашевскому рынку...
     - Кушать хочется, прямо невозможно, - сказала  она.  Второй  день  не
кушала, еще с поезда...






 
 
Страница сгенерировалась за 0.1176 сек.