Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Владимир ЮГОВ ВКУС ЯДА

Скачать Владимир ЮГОВ ВКУС ЯДА

                                     7

     Морель стоял перед ее домом долго, пока в  окнах  не  стали  зажигать
свет. Ему хотелось, чтобы она подошла к окну в  халатике  и  чтобы  он  ее
увидел и помахал ей рукой. Она бы узнала его сразу, и все-таки вышла бы  к
нему. Первым бы долгом он рассказал ей, как выкрутился вчера... нет...  не
вчера...  позавчера...  Или  -  когда?  Он  потом  только   осознал,   что
прокатилось над его головой. В  своем  этом  особняке,  удобном,  красивом
очень, южной стороной обращенном туда, к  горам,  свежему  всему  и  очень
хорошо пахнущему. Кто-то же должен иметь за такую опасную работу  подобной
красоты особняки. Почему ему не гордиться?
     Как всегда, в своем особняке он нашел все: от холодного пива до араки
и коньяка. Он, конечно, сразу полез в ванну. Теперь он  всегда  чувствовал
потребность в этой ванне. Он знал, что в любую минуту к нему может  придти
женщина. И он старался для нее и для себя. Ему нравилось  теперь,  что  он
такой холеный, когда  приезжает  сюда,  в  этот  Цюрих.  Ему  уже  надоело
рассказывать своему хозяину про этот город.  Хозяин  всегда  интересовался
одним и тем же: как это вождь бывшей  России  подготовил  под  эту  бывшую
Россию революцию? И как он там, в Цюрихе, жил? И где прятался?
     Морель понимал, о чем идет речь. Он всегда боялся,  его  хозяин,  что
кто-то так же сделает под него подкоп, тут,  в  Германии,  вот  так  мирно
станет у него под носом жить. Потом в один страшенный час все вдруг выйдут
со знаменами на улицу,  а  тебя  потом  отправят  далеко-далеко,  а  потом
выведут и станут стрелять.  Такие  вещи  страшны,  -  всегда  говорил  его
хозяин, и он с ним обычно соглашался.
     Он всякий раз повторялся, этот личный врач. Врал вдохновенно.  Потому
что всякий раз хотел приехать не к тем местам, где  русский  вождь  что-то
делал, сотворяя революцию, он бежал к дому женщины и старался сделать так,
чтобы она его увидела и пришла к нему.
     Первый  день  он  не  подрасчитал.  Не  пошел  потом  к  ее  дому.  И
нашпиговался снедью - свежей и заманчиво аппетитной. Запивал он эту  снедь
стаканами арака, и он при этом урчал голосом, и это было  приятно  слушать
самому свое довольное урчание. Он понимал, что это его песня радости еды -
свежей  хорошей  еды,  который  раз  он  это  понимал  и  который  раз   с
удовольствием урчал.
     Так он и уснул урчащим, и не доев, и не допив  в  первый  день,  хотя
около него, рядом со стулом, где он восседал, стояли уже три  опустошенные
пол-литровые бутылки арака и несколько бутылок пива.
     Он удивился потом утром, от чего так захмелел. Ведь при такой  еде  и
при таком урчащем аппетите было очень бы неплохо  пригубить  еще  какое-то
количество бутылок. Но тогда, - трезво утром подумал он,  -  нельзя  было,
чтобы пришла женщина. Тогда плохо...
     Утром он опять напился. И он потом  не  помнил,  почему  напился.  Он
отгадал, почему напился, лишь  когда  подошел  к  зеркалу  и  увидел  свое
недовольное опухшее лицо. Там, в  бункере,  где  его  хотели  судить,  там
висело тоже зеркало, и там он увидел себя в зеркале, и ему показалось, что
выражение лица у него было такое,  как  тут.  Но  он  понял,  что  там  он
обиделся на тех, которые привели его туда и пытались запугать. Тут  же  он
обиделся на самого себя. Ведь он приехал к женщине. И напился. И  забыл  о
том, что он приехал к женщине.
     И вот он даже не  помнит,  на  какой  день  опять  пришел  к  женщине
вечером. Нет, не вечером. А перед вечером. Это он стоял до самого  вечера.
До самого того  момента,  когда  в  окнах  зажигаются  огни.  И  он  стоял
терпеливо, не боясь никого. Ни тех, их  медицинских  кругов,  которые  его
знают. Знают, кто он. Черт с ними! Пусть смотрят. Все равно крышка. И  там
нет никаких надежд. А тут... Тут может они потом скажут,  что  он  был  на
стороне человечества и защищал это человечество.
     Он вспомнил лица разжалованных докторов, ему на минуту  стало  не  по
себе. Но от этого момента он больше не думал о них. Это они, такие, всегда
хотели бы, чтобы он, его хозяин, вел нацию на кровавые распри. Он не хотел
крови, доктор Морель. Он страдал, когда  видел  много  крови.  Ему  всегда
мерещилось: когда он станет осматривать тысячи убитых евреев - а  это  ему
рассказывали - то кто-то спросит его, подняв голову:
     - Доктор, а вы же сами еврей!
     И он заплачет, как заплакал бы тот, который ему это рассказывал после
хорошей пьянки. Морель всегда  боялся,  что  его  кто-то  разоблачит.  Его
хозяин, - он это помнит хорошо, - довольно хохотал, когда ему  принесли  в
кабинет телеграмму: "Молотов - не еврей". Что же тогда сказать о маленьком
Мореле, который - тоже не еврей, но всегда на глазах и похож на еврея?..


     Кто-то тронул его за плечо. Он резко и испуганно обернулся. И тут  же
хотел вскрикнуть. Она стояла перед ним, чуть увядшая, совсем  на  себя  не
похожая. Но  голос  у  нее  был  мягким,  седые  ее  первые  волосинки  не
выдернуты. А может, это  был  просто  снег?  И  она  этим  мягким  голосом
сказала:
     - Пойдем к тебе. Я тебе кое-что передам. И на словах, и так...
     Он помог ей в коридоре снять пальто. Она была прекрасно одета.  И  он
любовался ею. Он боялся притронуться  к  ней,  потому  что  она  могла  бы
сказать, что он опять беспробудно пил несколько дней.
     - Морель, - сказала она, - у меня действительно умер ребенок.
     - Как? - воскликнул он.
     - Обыкновенно, Морель. Сперва моя дочь,  которой  исполнилось  в  тот
день восемь лет, захворала. Она простудилась. Кто-то из нас - или  я,  или
муж - открыл машинально окно, так как в комнате было душно. Мы подвезли ее
кроватку и поставили на середину  комнаты.  Мы  были  счастливы,  что  она
смеется. Мы были от этого, понимаешь, счастливы. И  мы  не  заметили,  как
этот холодный декабрьский ветер  обнимал  ее  бледные  щечки.  И  как  она
старательно боялась сказать нам, что она может простудиться. В  семь  лет,
Морель, мы ее однажды простудили, и она это помнила. Но какая девочка! Она
не сказала нам и слова упрека. Она чувствовала, что мы  счастливы.  И  она
умела уже в свои годы радоваться за нас...
     - Это так больно! -  Морель  впервые  почувствовал  боль  за  другого
человека, за нее, эту женщину.
     - Да, Морель. Это больно. Невыносимо больно...
     - Что же я не приглашаю тебя в комнату? - заторопился он.
     - Не надо, Морель, сегодня. Не надо приглашать. Я все равно не  пойду
к тебе. Я со своими. Я еще с ними... И с моей девочкой...
     - Я понимаю, - пробормотал он, опять  впервые  почувствовав,  что  он
действительно понимает ее.
     - Я что тебе хотела сказать, Морель... Я не та  женщина,  которую  ты
обожаешь. Я чужая тебе. Я тебя всегда лишь продавала другим.  У  меня  эта
лишь правда - моя девочка.
     - Я давно это чувствую.
     - Нет, нет! Я действительно тогда... Я чуточку распущена...  да,  это
муж знает... Я тогда думала, что вы... Одним словом,  он  молодой,  а  ты,
толстенький и чудной... Но тогда ты сделался человеком вдруг. И я увидела,
как это приятно быть с человеком. Я тогда имела задание -  заставить  тебя
выговориться. Все сказать о своем хозяине. Но ты тогда был молодцом...  Ты
очень сдержанно вел себя. И мне все понравилось. Все  вокруг  меня  иногда
играют. А ты жил. И это мне очень понравилось.  И  я  тебя  представила  в
хороших красках, и ты за это получил эти самые зеленые кредитки... Я  тоже
за тебя получила тогда, и мне было приятно, что я получила  их  честно,  и
могла потратить на больного ребенка. Я тогда поблагодарила и себя, и Бога,
что не наврала тебе о ребенке. Он же у меня был и тогда, и тогда он  лежал
в своей кроватке. И тогда я хотела к нему  идти,  но  мне  надо  было  все
разузнать от тебя...
     - Я это не почувствовал тогда, в первый раз.
     - Мне стало жалко тебя. Ты у такого чудовища  был  в  пасти...  да  и
теперь ты в этой пасти... Если народы  для  него  ничего  не  значат,  что
значит один, ты?
     - Это все сложно. И я в последний  раз  почувствовал,  что  на  грани
гибели. Они меня в прошлый четверг  привели  в  комнату,  и  они  бы  меня
растерзали. Я чувствовал человеческие отбросы то ли у них, под  полом,  то
ли за стеной. Я не показал, что мне жутко. И только одно меня спасло - это
ты. Я подумал о тебе, я захотел с тобой еще раз  встретиться.  Я  подумал:
все это когда-то закончится. Все это пройдет. И если ты  не  любишь  мужа,
если ты одинока, как и я, мы могли бы надежно коротать конец. Только  тебе
ведь можно рассказать, как пахнут стены  и  как  пахнут  под  полом  чужие
трупы...
     - Я за это принесла тебе плату. Ты сделал своего хозяина идиотом. Вот
возьми. Это золото. А деньги... Они тебе положили в банк, на твой счет...
     Он  растерянно  смотрел  на  аккуратный  пакет  -   зашнурованный   и
приготовленный к сбережению. Зачем ему этот теперь  пакет?  Он  же  должен
вернуться туда! И кто-то найдет его, этот пакет. Они всегда переворачивают
все, они всегда что-то у него ищут. Но он же не такой дурак...
     - Я пойду, пожалуй, - сказала тихо она.
     - Нет, я тебя так не отпущу. Давай помянем твою... Твое горе...
     Он взял ее за руку и повел в комнату.
     - Хорошо. Давай.
     Он быстро настроил угощение, налил в фужеры арака.
     - Нет, не надо. Налей лучше вина.
     - Хорошо. Но сам я выпью эту муть.
     Он налил себе полный фужер водки.
     - Погоди говорить... Я хочу тебя спросить о ней.
     - О ком? - Он удивленно поглядел на нее.
     - О его жене... Или там невесте...
     - Это мой личный враг. Она чувствует меня.
     - Тебя настоящие женщины должны чувствовать. Потому ты не  опускайся.
Не пей безрассудно. Ты, в принципе, человек. Если  ты  в  таком  логове...
Нет, ты человек...
     - Она в последний раз науськала их на меня. Они и привели меня  в  ту
комнату, где пахнет мертвечиной. Она почувствовала, что я  его  постепенно
уничтожаю. И ей стало его жалко. Хотя, по-моему, она только играет...
     - Почему они его так любят?
     - Ты кого имеешь в виду?
     - Ту, которую ты сопровождал в том году, когда мы впервые встретились
с тобой... Ты, по-моему тогда заговаривался. Ты рассказывал, как  полез  к
ней ночью. Она, ты говорил, лежала мертвенно  бледная,  а  ты,  напившись,
хотел изнасиловать ее.
     - Я точно не знаю, было ли это или не было. Но во всяком случае,  мне
всегда кажется, что что-то было такое... Я выключился. Не помню и помню...
     - Где она теперь?
     - В могиле... И любит его  по-прежнему...  Как  безумная  Ева.  -  Он
встрепенулся. - Если мужчина сам умеет любить... Его и любят!
     - Это верно ты сказал. Значит, он умеет любить?
     - Как ни странно, да. Он же поднимал ее из мертвых. И  никто  ему  не
сочувствовал... Он же был просто человек. Он был настоящим тогда...
     - Откуда же у него столько зверства к остальным?
     - А может, это мои таблетки...
     - Не обольщайся... Ну давай помянем мою дочь.
     - Правда. А то мы заговорились... Выпили?
     - Выпили молча. Так делается всегда...
     - Молча, молча...
     - А теперь я пойду! Может, тебе это, - кивнула на  сверток,  -  будет
мешать?  Давай  пристрою?  Хотя...  Хотя  те,  кто   мне   это   передали,
рекомендовали тебе держать это все-таки при себе...  Ваша  песенка  спета,
Морель.
     - Я знал это с самого начала.
     - И, конечно, говорил ему?
     - Естественно. И боялся потом, дрожал всякий раз...  Эти  таблетки...
Они бы в нем прикончили меня...
     - Ну прощай. Не таю обиду. И ты не таи. Ты найдешь все-таки  женщину.
А я боюсь потерять мужчину... Он  теперь  самый  несчастный  в  мире.  Нам
трудно будет с ним работать. Он тряпка... Да и ты не лучше, Морель.
     - Я это знаю. Особенно, когда предаю... Эти сопливые доктора... Я  их
предал, выкручивая себя...
     - Это наш закон, - сверкнула она взглядом. - Прощай,  Морель...  Твоя
фирма работает исправно, это ты знай...

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.042 сек.