Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Вадим Филиппов. Мекин и...

Скачать Вадим Филиппов. Мекин и...

ЛЕКЦИЯ

В красном уголке студенческого общежития Калдыбасьев читал лекцию о любви. Он
был большим специалистом по любви: он занимался ей долгие годы, и даже защитил
диссертацию. Как обычно и бывает, при всем том Калдыбасьев до сих пор оставался
теоретиком, но теории знал о любви все. Он проштудировал все толстые научные,
околонаучные, и ненаучные книги и с негодованием отмел последние.

Общежитие было преимущественно женским, и приглашение прочитать лекцию о своем
предмете Калдыбасьев воспринял не без некоторого болезненного интереса. Он
встречался со студентками на своих лекциях в институте, где преподавал
общественные дисциплины, на семинарах, где нещадно гонял их по трудам классиков,
и решил, что невредно будет встретиться с юношеством на его территории.
Студентки, которых загнало на его лекцию понимание того, что на следующий день
они встретятся с ним на очередном семинаре, не восприняли это мероприятие как
серьезное, и явились в домашней униформе, некоторые даже в бигудях. Это не
смутило закаленного лектора, и он, крепко вцепившись в борта обшарпанной
кафедры, смело пустился в плавание по неоднократно хоженому маршруту.

Одевался Калдыбасьев в синий пиджак, похожий на замызганную школьную форму, и
сильно потертый на локтях. Все три пуговицы пиджака были всегда наглухо
застегнуты, и от них, на чуть выдающемся брюшке, расходились диагональные
морщины, вверх и вниз от каждой. Под горло, также наглухо, застегивалась
канареечно-желтая рубашка с некогда модными, но уже изрядно, почти добела,
потершимися длинными крылышками воротника, между которыми виднелись крупные
горохи темно-зеленого галстука, такого же цветом, как и мешковатые брюки, не
видные, впрочем, из-за кафедры.

Кроме своих, прямо скажем, неординарных цветовых решений, Калдыбасьев был
известен также и тем, что лекции свои всегда начинал одинаково: поднявшись на
кафедру, как на мостик, он долго неодобрительно смотрел на шумящее перед ним, а
потом, всем своим видом показывая, что готов, словно Ксеркс, приказать высечь
его, громко произносил: "Давайте встанем, так сказать!". Шумящее нехотя с
грохотом поднималось, а потом также нехотя, и также с грохотом, опускалось
обратно. Прочитав лекцию до половины, Калдыбасьев гордо удалялся,
воспользовавшись принятым в институте пятиминутным перерывом, возвращался минут
через пятнадцать, блестя глазками и шмыгая носом, и продолжал бодро и со вкусом.

И в этот раз он собирался начать лекцию, как обычно. Но не получилось: аудитория
сначала никак не собиралась, осело в зальчике две-три отличницы. Комендантша,
ругаясь про себя и вслух, пошла по комнатам, едва не за волосы вытаскивая
нежелающих любви обитателей. Потом недовольные собравшиеся еще долго
рассаживались, шумели, и Калдыбасьев понял, что призыв встать, так сказать, не
возымеет того действия, которое он мог оказывать в институте. Поэтому он,
откашлявшись, заговорил.

Голос его был глух и невыразителен. Он, казалось, не выходил изо рта, а едва
сочился, недоуменно зависал в воздухе в полуметре перед кафедрой, обмякал, и
болтался тяжелой завесью, на которую тут же наслаивались новые складки.
Аудитория реагировала соответственно. Наиболее отличницы изображали активную
заинтересованность, менее активно заботящиеся об исходе сессии обсуждали личную
жизнь, или пытались заснуть.

Калдыбасьев начал издалека. Неторопливо обрисовав любовь в первобытные времена и
заклеймив матриархат и полигамию, он перешел к картинам любви в
рабовладельческом обществе. Бегло упомянув Елену и Клеопатру, и только для
справки назвав имена Париса и Цезаря, он долго говорил об институте брака в
Афинах и Спарте. Перейдя к рассказу о феодальных временах, он счел упоминания
достойными Петрарку и Лауру, но говорил коротко и неодобрительно, потому что
где-то слышал, что Лауре было всего девять лет. Гораздо пространнее он говорил о
Данте с Беатриче, особый упор делая на бестелесный характер их отношений. С
некоторым подъемом рассказывал он далее про феодальные законы, жестоко
преследовавшие изменивших жен. При перечислении мер, применявшихся за
прелюбодеяние, голос его становился ярче, редкие брови вползали на низкий лоб, и
он переступал с ноги на ногу.

По ходу лекции постепенно становилось ясно, что единственная форма любви,
имевшая право на существование вообще - это любовь в браке, законная,
сдержанная, пристойная, со взаимным уважением и по расписанию; предпочтительно,
не снимая черных сатиновых трусов до колен и обоюдно выполняя процессы уборочно-
стирочного характера. В первом приближении такая любовь была описана Николаем
Васильевичем в "Помещиках". Калдыбасьев говорил о такой любви с некоторым даже
чувством.

Калдыбасьев перешел к современному этапу. Никто уже почти не слушал его, и он
чувствовал это, но, поджав живот и расправив плечи, не обращая внимания на шум и
не повышая голоса, размеренно клеймил современную распущенную молодежь,
зачитывая отрывки из прозы и поэзии советского периода. В качестве иллюстрации
он привлек и В.В. Маяковского: "любовь это с простынь бессонницей рваных
срываться ревнуя к копернику его а не мужа марьи ивановны считая своим
соперником"; читал блекло, по бумажке, делая паузы и ударения как раз там, где
не надо.

Кульминацией лекции всегда становилось замечательно чеканное определение, к
которому ровно подводило все сказанное до него. Калдыбасьев приподнялся на
носки, замолчал, качнулся, склонился, помолчав, чуть вперед, чтобы привлечь
внимание, и выложил выстраданное ночами ученых трудов, вдавливая конец каждого
слова: "Любовь есть духовно-нравственное и психо-физическое единение двух
индивидуумов противоположного пола." Он прикрыл глаза, и углы губ его потянулись
горизонтально к ушам, изображая улыбку.

После этой фразы время зависало, не слышалось и не могло слышаться ни звука.
Калдыбасьев молчал и заканчивал лекцию. Он сложил бумаги и книги в затертую
папку на железной молнии, застегнул ее с трудом, и полез в тяжелое прямое
стоячее пальто. В нем и в шляпе он напоминал большую двухкиловую гирю. На улице
было темно и шел снег с дождем. Калдыбасьев постоял на высоком крыльце под
козырьком над дверьми. Мимо пробежали две студентки под зонтиком, увидев его,
прыснули в кулак, и скрылись за углом. Калдыбасьев зажал папку под мышкой, и, не
сгибаясь, шагнул в темноту.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0997 сек.