Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Вадим Филиппов. Мекин и...

Скачать Вадим Филиппов. Мекин и...

МЕКИН И УНИТАЗ

По словам Мекина, первая художественная инсталляция имела место в Нижнем
Новгороде, тогда еще Горьком, уже зимой 1984 года, и была начисто
проигнорирована прессой и прочими СМИ.

Тогда Мекин, движимый внезапным порывом к порушению привычного, к тому времени
устоявшемуся укладу, ушел жить из благоустроенного студенческого общежития на
квартиру. К чести Мекина, надо отметить, что он никогда не говорил, что его
"сманили" на квартиру. Я же, бывавший там и видевший, что она из себя
представляла, никак не мог взять в толк, каким образом Мекин, от рождения
стремившийся к комфорту и минимально устроенному быту, смог не только жить там,
но и прожить чуть ли не год. "Квартира" была засыпушкой-флигельком, пристройкой
к частному дому в черте города, дому, в общем, зажиточному и крепкому. Во
флигельке с почти отдельным входом только и умещались три кровати да большой
стол у стены. Все это хозяйство зимой согревалось так называемым подтопком,
крашеным белой, изрядно закопченной, краской. Окно комнаты выходило прямо в
загон для свиней, и по утрам - я однажды ночевал у Мекина после особенно бурного
вечера, причем спать нам с ним пришлось на одной кровати, и утром мы смотрели
друг на друга злобно, как два давно не кормленных шакала в старом Московском
зоопарке - в стекло тыкались огромные слюнявые пятаки любопытных тварей, которых
держал хозяин, Иваныч.

Первое, что сделал Мекин, перетащив на квартиру свои пожитки - преимущественно
книги, а также гитару - повесил на окно занавески, что еще раз доказывает, что
даже в условиях, приближенных к полевым, его не оставляла тяга к прекрасному.
Второе - провел из-под щелей в низком потолке над книжной полкой фитильки, чтобы
вода, просачиваюшаяся сквозь щели, капала в подставленные банки, а не на книги,
которыми Мекин, в общем-то, дорожил. И, наконец, третье - подвигнул соседей на
художественную роспись подтопка, покрасить который Мекину в голову не пришло, а
пришло ему в голову нанести на него под потолком фриз из славянской вязи и по
ребрам навести как бы витые колонны в псевдо-русском стиле.

Соседи Мекина заслуживают особого описания, по крайней мере один, знакомство с
которым, собственно, и привело Мекина в это подполье. Одного звали Михаил, он же
Майкл, другого - Коля, и больше никак. Майкл был ровесником Мекина, учились они
на одном курсе, а Коля учился на два курса позже. Майкл был невысок, так широк в
кости, что иногда казалось, что он просто толст, так медлителен, что требовался
не один месяц, чтобы привыкнуть к его крайне неторопливой манере, и при этом
обладал незаурядным чувством юмора, а также неодолимой любовью ко сну. Коля был
родом с Севера, неплохо рисовал, а во всем остальном был просто молод.

Мекин познакомился с Майклом в институте, некоторое время у него ушло на то,
чтобы привыкнуть к нему, а потом он стал захаживать на эту самую квартиру, где
Майкл жил уже третий год, и так ему пришлись по душе неторопливые беседы
ввечеру, что он, наконец, и переехал совсем туда, когда прежний третий сосед не
выдержал более такой жизни, и съехал безвозвратно. Теперь и у Мекина жизнь стала
размеренной и бессобытийной, если не считать редких вылазок в институт,
преимущественно за стипендией, пока он ее еще получал. Разговоры говорили до
двух, до трех ночи, причем говорили беспредметно, и, что крайне нехарактерно,
почти без выпивки. Шел длинный, сладко-тягучий, приятный треп, скатывающийся и
не оставляющий следов, с привлечением цитат из литературы и кино, треп,
достигший того уровня, когда слово, произнесенное с правильной интонацией, уже
безошибочно понимается собеседником как ссылка именно на те строки, которые
обоюдно известны и безотказно вызывают ожидаемую реакцию; где-то Мекин читал,
что то ли китайская, то ли японская литература была, по сути, искусством
цитирования, где господствовала радость узнавания знакомых строк: так вот, эти
беседы намного обошли японо-китайцев, поскольку иногда весь разговор был похож
на огромную цитату из Беккета, и внешнему наблюдателю показался бы полной
бессмыслицей. При этом сами собеседники укладывались спать, полностью
удовлетворенные друг другом и содержательным обменом мнениями.

Ближе к зиме жизнь замедлилась еще больше. Похолодало, и появилась необходимость
топить. Мекин просыпался раньше всех, высовывал нос из-под теплого одеяла,
радостно садился в постели - и рухал, закапываясь, обратно. В комнате стоял
холод, а за дровами, естественно, надо было идти во двор - двумя возможными
путями. Один, короткий, пролегал через свиной загон, другой - по тропинке вокруг
всего дома со всевозможными пристройками и вдоль по саду за домом. Коротким
путем Мекин не ходил почти никогда - он не доверял свиньям, и свиньи ему тоже не
доверяли. Они смотрели на него злобно и угрожающе. Они провожали его до самой
двери, которая потом долго содрогалась под ударами их тяжких крепких тел.

А в середине длинного пути стояло замечательное сооружение, без которого не
обходится почти ни один частный дом, в черте ли города он расположен или нет.
Нет, конечно, в хозяйском доме был теплый туалет, но для постояльцев
предназначалась крашеная суриком будочка на задворках. О чем думал Мекин, танцуя
до дощатой двери, в полной мере не известно никому. Определенное впечатление,
впрочем, можно составить, прочитав дальнейшее повествование.

Итак, в холодное утро вставать не хотелось никому. Не хотелось долго, потом кто-
нибудь не выдерживал - но совсем не по причине холода, а по другой, не менее, а
может быть, более весомой причине, вскакивал, притаскивал охапку дров, и
затапливал подтопок. Часам к двенадцати становилось чуть теплее, поднимались
все, неторопливо завтракали: можно было и идти в институт. Как раз начиналась
четвертая, последняя пара, на которую, по здравом размышлении, чаще всего
решалось не ходить.

И так шел день за днем, день за днем, утра становились все холоднее, ночные
беседы все длиннее, все пронзительнее ныл ветер в щелях дощатой будочки...

А потом, исподволь, началась весна. И однажды февральской ночью Мекин, Майкл и
Коля выползли из подполья в тихую ночь, под лунный свет, на улицу, покурить.
Было почти тепло. Мекин машинально слепил снежок и запустил им в ствол липы
неподалеку. Снежок влип в ствол, сплющился, залип, и отек, как странный гриб.
Было решено соорудить снежную бабу - благо снега кругом было много, и по причине
теплой ночи он приобрел пластичность почти сверхъестественную. Быстро скатали
три огромных шара, и тут вдруг Мекину пришла в голову другая идея. Он уселся
перед своим шаром, и принялся, словно скульптор, отсекать лишнее. Через четверть
часа он оглянулся и увидел, что двое его соседей тоже увлеченно вгрызаются в
шары. Коля пытался вылепить Венеру Милосскую. Майкл делал нечто абстрактное,
выпятив нижнюю губу и периодически дыша на застывшие пальцы. Мекин встал,
посмотрел, что же получается у него, склонил голову к правому плечу, и понял,
что перед ним - недоделанный, но ясно уже проступающий - сияюще-белый, залитый
лунным светом унитаз. В натуральную величину. Сзади подошел Коля, потом Майкл.
Мекин молча указал на свое творение. Коля, не сказав ни слова, присел, и
принялся оглаживать белые бока санитарно-гигиенического устройства. Мекин
беспрекословно уступил дальнейшую отделку Коле, понимая, что у него не хватит
умения завершить грандиозный замысел. Через полчаса посреди полусельской улицы
высился идеально ровный, словно только что с завода, девственно чистый,
неправдоподобно похожий на настоящий унитаз. При этом то, что он был сделан из
снега, было тоже очевидно, и картина эта настолько выбила всех из равновесия,
что все они радостно захлопали друг друга по спинам и отправились спать.

История на этом не кончается. Нет, сразу унитаз не сломал никто, хотя могли бы.
Просто ночью еще потеплело. Вы вправе ожидать, что унитаз просто растаял - но
нет. Фаянс мог разбиться, замерзшая вода могла отмерзнуть и утечь прочь - но
унитаз стоял. Но чаша его - круглая, тяжелая, словно голова, чаша - оказалась
слишком тяжелой для тонкой, любовно вылепленный шейки, и склонилась набок,
словно увядший цветок. Посреди улицы, под ярким полуденным солнцем, стоял
увядший унитаз. Выбравшийся из своей конуры Мекин долго смотрел на него, чему-то
удивленно и умиротворенно улыбаясь. Тут вниз по улице с визгом пронеслась толпа
школьников, и унитаз погиб безвозратно. Мекин судорожно дернулся вслед,
сдержался, с ненавистью сплюнул, а на следующее утро угрюмо собрал свои вещи и
вернулся в общежитие.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0961 сек.