Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Паскаль Киньяр. Все утра мира

Скачать Паскаль Киньяр. Все утра мира

ГЛАВА 8

     Однажды  к  ним постучался мальчик лет семнадцати, красный  от  волнения,
как  петушиный гребень; он спросил у Мадлен, дозволено ли ему будет  умолять
господина  де  Сент-Коломб обучать его игре на виоле  и  композиции.  Мадлен
сочла  юношу весьма пригожим и пригласила его в залу. Молодой человек, держа
парик в руке, положил на стол письмо, сложенное вдвое и запечатанное зеленым
воском.  Туанетта отправилась за Сент-Коломбом; войдя, тот  молча  уселся  с
другого  края  стола и, не трогая письма, знаком показал, что слушает.  Пока
мальчик  излагал  свое  дело, Мадлен поставили  на  стол,  покрытый  голубой
скатертью, оплетенную бутыль с вином и фаянсовую тарелку с пирожными.
     Юношу  звали  Марен  Маре(9).  Щеки его еще сохраняли  детскую  пухлость.
Родился  он 31 мая 1656 года и в шестилетнем возрасте был принят за  хороший
голос в детскую хоровую капеллу при королевской церкви, сто находилась подле
Луврского дворца. Целых девять лет он носил стихарь, красную рясу  и  черную
квадратную шапочку, спал в монастырском дортуаре и обучался нотной  грамоте,
чтению  и игре на виоле, когда дозволяло время, ибо дети постоянно  пели  на
заутренях,  на  службах  у  короля, на обеднях и вечернях.  Потом,  когда  у
мальчика начал ломаться голос, его выбросили на улицу, в полном соответствии
с  контрактом для певчих. И теперь он стыдился самого себя. Он не знал, куда
девать  руки,  его  смущала  поросль на лице  и  ногах,  голос,  то  и  дело
срывавшийся   с   дисканта  на  бас.  Он  вспомнил  тот   позорный,   навеки
запечатлевшийся  в памяти день - 22 сентября 1672 года, когда  он  последний
раз  прошел под церковным порталом и, ссутулясь от унижения, толкнул  плечом
тяжелую  деревянную позолоченную дверь. Затем он пересек  садик,  окружавший
двор Сен-Жермен-л'Оксерруа(10). Он заметил в траве упавшие спелые сливы.
     Выйдя   за  ограду,  он  торопливо  пересек  улицу,  миновал  Фор-л'Эвек,
спустился  по  крутому склону к реке и застыл на месте. Сена  текла  широким
плотным   потоком  серебра,  расплавленного  летним  зноем   и   подернутого
красноватой дымкой. Рыдая, он побрел вдоль реки к дому своего отца. По  пути
он  пинками расшвыривал свиней и гусей, возившихся в траве и засохшей грязи;
тут  же,  рядом,  играли и дети. Голые мужчины и женщины  в  одних  рубашках
мылись в реке, зайдя по колено в воду.
     Эта  вода,  текущая  меж двух берегов, напоминала  кровоточащую  рану.  И
рана,  нанесенная  ему в горло судьбою, казалась столь  же  роковой,  что  и
красота реки. Этот мост, эти башни, остров Ситэ, его детство и Лувр, счастье
слышать свой голос в часовне, игры в тесном церковном садике, белый стихарь,
лиловые  сливы,  все  его  прошлое, бесследно растаяли,  навсегда  унесенные
красной  водой. Его товарищ и сосед по дортуару, Делаланд, пока еще сохранил
голос  и  остался  в  капелле. У мальчика разрывалось  сердце  от  тоски  по
утраченному.  Он  чувствовал себя одиноким, как брошенная  овца;  разбухший,
волосатый член тяжело обвис у него меж ног.
     Комкая  в  руке  парик, он заливался краской стыда за то,  что  осмелился
рассказать все это. Господин де Сент-Коломб по-прежнему сидел прямо,  словно
аршин  проглотил, с непроницаемым видом. Мадлен предложила  юноше  пирожное,
улыбкой поощряя его продолжать. Туанетта уселась на ларь позади отца, уткнув
подбородок в колени. Мальчик снова заговорил.
     Войдя  в  сапожную  мастерскую  и поздоровавшись  с  отцом,  он  не  смог
удержаться  от  рыданий  и  бросился  в  заднюю  комнату,  где  по   вечерам
раскладывали  соломенные тюфяки для ночлега. Отец продолжал работать,  ставя
на  колено  то деревянную колодку, то железную распялку и загоняя  гвозди  в
кожаные  подметки башмаков и сапог. Эти мерные удары молотка  переворачивали
$chc  подростка, наполняя ее отвращением. Он ненавидел вонь мочи, в  которой
выдерживались  кожи, и пресный запах воды в ведре под верстаком,  где  мокли
кожаные  задники для обуви. Клетка с чирикающими канарейками, скрип табурета
с  ременным  сиденьем, отцовские окрики - все здесь было  противно  ему.  Он
ненавидел  дурацкие  сальные песенки, что насвистывал  отец,  ненавидел  его
говорливость,  ненавидел даже его доброту, даже смех и  прибаутки,  которыми
тот  встречал заказчиков. Единственное, сто пришлось мальчику по душе в день
возвращения,  это тусклый свет, едва сочившийся из полого шара  со  свечами,
который  висел  очень  низко  над  верстаком,  прямо  над  корявыми  руками,
хватающими  то  молоток, то шило. Он, этот свет, разукрашивал бледно-желтыми
бликами коричневые, красные, серые, зеленые кожи, разложенные на полках  или
свисавшие  с потолка на тонких цветных шнурах. И тогда мальчик твердо  решил
навсегда  покинуть этот дом и семью, заняться музыкой и отомстить судьбе  за
отнятый голос, сделавшись знаменитым виолонистом.
     Господин  де  Сент-Коломб только пожал плечами. Господин Маре,  продолжая
терзать  свой  парик,  рассказал, сто после ухода  из  Сен-Жермен-л'Оксерруа
отправился  к  господину Кенье, который продержал его у себя  почти  год,  а
затем  отослал  к  господину Монгару, сыну виолониста из дома  господина  де
Ришелье.  Приняв  его, господин Могар спросил, слышал  ли  он  о  знаменитом
господине  де Сент-Коломб, что поставил на виолу седьмую струну,  тем  самым
уподобив   деревянный   инструмент  человеческому  голосу   со   всеми   его
возможностями  и  оттенками  -  и  детскому,  и  женскому,  и  надтреснутому
старческому,  и басовитому мужскому. В течение шести месяцев господин  Могар
обучал  его самолично, а затем посоветовал отправиться к господину де  Сент-
Коломб,  жившему за рекою, и вручить ему это письмо, сопроводив  его  устной
рекомендацией.  С этими словами юноша придвинул конверт господину  де  Сент-
Коломб.  Тот  сломал  печать, развернул письмо, но не  заглянул  в  него,  а
поднялся   стула,  словно желая заговорить. Оробевший мальчик  не  осмелился
больше  раскрыть рот, однако хозяин хранил молчание. Так ничего и не  сказав
ему,  господин  де  Сент-Коломб бросил письмо на стол, подошел  к  Мадлен  и
шепнул ей, что гостю надобно сыграть. Та вышла из комнаты. Господин де Сент-
Коломб,  в  своем  черном  суконном костюме  с  белым  плоеным  воротничком,
направился к камину и там сел в глубокое кресло с подлокотниками.
     Для  этого  первого урока Мадлен принесла свою собственную  виолу.  Марен
Маре  сконфузился и покраснел еще сильнее, нежели в начале  визита.  Девушки
сели  поближе, любопытствуя послушать, как играет этот бывший певчий из Сен-
Жермен-л'Оксерруа.  Он быстро приспособился к размеру инструмента,  настроил
его и сыграл сюиту сочинения господина Могара, легко, непринужденно и умело.
     Закончив,  он взглянул на своих слушателей. Девушки потупились.  Господин
де Сент-Коломб сказал:
     -  Не  думаю,  что  смогу принять вас в число моих учеников.  Наступившее
молчание  вызвало судорогу на лице юноши. Внезапно он вскричал своим  ломким
голосом:
     - Но объясните, по крайней мере, отчего?
     - Вы ИСПОЛНЯЕТЕ музыку, сударь, а не творите ее. Вы не музыкант.
     Лицо  мальчика  сморщилось,  на  глаза его  набежали  слезы.  Он  жалобно
пролепетал:
     - Но позвольте мне хотя бы:
     Сент-Коломб  встал  и  молча повернул кресло к очагу.  Но  тут  вмешалась
Туанетта.
     -  Погодите, отец. Может быть, господин Маре припомнит какую-нибудь пьесу
собственного сочинения?
     Господин  Маре  кивнул и слегка воспрянул духом. Он тотчас склонился  над
виолой, с необыкновенным тщанием настроил ее и исполнил "Шутку" в си-миноре.
     -  О,  это  прелестно,  отец!  Это  просто  замечательно!  -  воскликнула
Туанетта, захлопав в ладоши, когда он закончил.
     -  А  вы  что скажете, отец? - робко спросила Мадлен. Сент-Коломб  слушал
пьесу  стоя. Внезапно он направился к двери. Дойдя до порога, он  обернулся,
"'#+o-c+  на красное испуганное лицо мальчика, все еще сидевшего с виолою  в
руках, и сказал:
     -  Приходите через месяц, сударь. Тогда я скажу, достойны ли вы  состоять
у меня в учениках.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0976 сек.