Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

В.Ярхо. Менандр - поэт, рожденный заново

Скачать В.Ярхо. Менандр - поэт, рожденный заново

7.

     Нигде, может быть, своеобразие Менандра не раскрывается с такой  силой,
как в обнаруженных за последние десятилетия  отрывках  из  "Ненавистного"  и
"Сикионца". Вместе с впервые опубликованными в начале нашего века сценами из
"Остриженной" эти  комедии  создают  совершенно  непривычный  для  античного
театра образ воина.
     На протяжении многих столетий читатели и исследователи составляли  себе
представление об изображении воина  в  древней  комедии  преимущественно  на
основании плавтовского "Хвастливого воина". Греческий источник этой  комедии
неизвестен, и недавно предпринятая попытка найти его в  творчестве  Менандра
{Gaiser  K.  Zum  "Miles  gloriosus"  des  Plautus:   eine   neuerschlossene
Menander-Komodie und ihre literaturgeschichtliche Stellung. -  Die  romische
Komodie: Plautus und Terenz. Hrsg.  von  E.  Lefevre.  Darmstadt,  1973,  S.
205-248. Первый вариант статьи - в журнале "Poetica", I, 1967, S.  436-461.}
не встретила  сочувствия.  Впрочем,  независимо  от  прототипа  плавтовского
Пиргополиника, ясно, что свойственное римлянам рубежа III-II вв. ироническое
отношение к наемникам усиливается у Плавта  привлечением  приемов  народного
фарса для создания близкой к фольклорным  источникам  фигуры  хвастливого  и
трусливого вояки - далекого предка шекспировского Фальстафа. Воины Менандра,
как мы их знаем теперь на примере Полемона, Фрасонида, Стратофана, вылеплены
из другого материала.
     Трех названных здесь героев сближает между собой целый ряд черт. Прежде
всего они ищут взаимности у женщин, с которыми их свела судьба,  но  в  этом
стремлении они меньше всего похожи на плавтовского Пиргополиника, считающего
себя неотразимым в глазах всех представительниц слабого пола.
     В  наиболее  традиционные  условия  поставлен  Полемон,  получивший  во
владение девушку сироту и сделавший  ее  своей  сожительницей;  такого  рода
отношения  существовали  в  Греции  всегда,  а   особенное   распространение
приобрели в последние десятилетия беспокойного IV в. с бесконечными войнами,
разорением целых городов и взятием пленных. Отнюдь не традиционной является,
однако, сюжетная ситуация, в которой оказался  Полемон.  Поскольку  Гликера,
хотя и свободнорожденная, не знает родных и не имеет другого защитника своих
интересов, кроме  содержащего  ее  воина,  ей  следовало  бы  более  терпимо
отнестись к выходке своего сожителя, до тех нор задаривавшего ее платьями  и
драгоценностями (О. 516-525). Независимое поведение Гликеры ставит  Полемона
в положение отвергнутого любовника, которое и определяет все его поступки.
     Достаточно жизненными являются исходные условия сюжета  в  двух  других
комедиях: в покупке похищенной пиратами девочки или взятой в  плен  взрослой
девушки нет ничего необычного для того  времени.  Необычным  является  опять
характер чувства, испытываемого обоими воинами к своим рабыням: вместо того,
чтобы по праву войны  и  собственности  сделать  их  своими  сожительницами,
Стратофан  ищет  родных  Филумены,  а  Фрасонид  добивается   взаимности   у
ненавидящей его Кратии.
     Соответственно в изображении всех трех воинов обращает на себя внимание
повышенная эмоциональность: Полемон проливает слезы  по  своей  Гликере  (О.
172-174), взволнованно и сбивчиво (505-516) молит Патэка о посредничестве  и
готов чуть ли не повеситься, когда дело, как ему кажется,  не  идет  на  лад
(975).  Стратофан,  появляясь  в  народном  собрании,  где  решается  судьба
Филумены, громко вопит и рвет на себе волосы, из глаз его льются потоки слез
(Ск. 219-221). Наконец, Фрасонид, "страшась и дрожа", входит  в  собственный
дом, "плача и умоляя", просит Демею выдать  за  него  Кратию,  обращается  с
мольбой о поддержке к самой девушке, а, получив  отказ,  хочет  покончить  с
собой, рвет на себе волосы, и глаза его горят диким огнем (Н. 266, 295, 305,
320-322). Все это - черты, характерные в комедии не для загрубелого гуляки и
хвастуна, а для безнадежно влюбленного молодого человека, какими и  выведены
три воина.
     Впрочем, больше, чем внешние  проявления  чувства,  интересен  для  нас
внутренний мир героев. Здесь самый обширный материал дает "Ненавистный". Уже
первый, выдержанный в трагическом стиле  монолог  Фрасонида  показывает  всю
глубину и серьезность его чувства, - недаром в античные  времена  стихи  эти
знал едва ли не каждый читатель - от умудренного жизнью любителя словесности
до рядового школьника. Впечатление от первого монолога усиливается еще  тем,
что воин, встретив в ответ на любовь одну  лишь  ненависть,  не  проникается
вполне извинительным гневом против  непокорной  рабыни,  а  находит  доводы,
оправдывающие ее поведение (А 44 сл.; 388, 395), и,  в  свою  очередь,  ищет
способ пробудить в ней если не любовь, то хотя бы сострадание (А  50-56),  -
может быть, таким путем ему удастся  узнать  причины  ее  неприязни.  Затем,
Фрасонид не находит и для себя однозначного решения волнующей его  проблемы:
он то доказывает сам себе  правильность  своего  обхождения  с  Кратией,  то
осуждает себя, то ее, - словом, если бы огромный монолог воина (он начинался
около ст. 349 и оканчивался за пределами ст. 403) уцелел полностью, мы имели
бы, вероятно, единственный в  своем  роде  образец  любовных  переживаний  в
античной комедии. Но и в том, что сохранилось от пьесы в целом, обращает  на
себя внимание в образе Фрасонида не менее редкое  для  античности  сочетание
чувственного и этического моментов. Остановимся на этом чуть подробнее.
     Представление древнего грека о семейной жизни существенно отличалось от
современного. Мы, не будучи ханжами, считаем удачным такой брак,  в  котором
взаимное физическое влечение  соединяется  с  единством  духовных  интересов
супругов. Для грека обе эти  предпосылки  семейного  союза  не  казались  не
только необходимыми, но  даже  желательными:  вступление  в  брак  считалось
гражданской  обязанностью  обеих  сторон,  причем  молодым  людям  даже   не
обязательно было заранее знать друг друга. У того же Менандра почти в каждой
комедии  есть  примеры  такого  брака,  и  результаты  его  достаточно  ясно
представлены в  положении  отца  семейства  из  "Ожерелья"  (фр.  1-2)  и  в
многочисленных высказываниях о супружестве. Однако даже в тех случаях, когда
супруги хорошо уживаются друг с другом, семейное  согласие  наступает  после
того, как несколько месяцев, проведенных в браке, доказывают "совместимость"
обеих сторон (А. 3-12).В принципе же от такого брака двух не известных  друг
другу людей нечего было ожидать ни совпадения духовных интересов, ни  особой
радости в чисто физическом смысле. Главной целью супружества было  "рождение
законных детей" {Ср. Менандр, Б. 842 и прим.} и  приобретение  в  лице  жены
человека, умело распоряжающегося домом. Именно об этом говорил некий  оратор
в известной под  именем  Демосфена  речи  против  гетеры  Неэры:  "Гетер  мы
содержим ради наслаждения, сожительниц - для заботы о  теле  в  повседневной
жизни, жен же берем, чтобы у нас рождались  законные  дети  и  был  надежный
сторож в домашнем хозяйстве" {[Demosth.] LIX 122.}.
     Возвращаясь к Фрасониду, равно как к Полемону и  Стратофану,  мы  можем
сказать,  что  их  образы  в  полной  мере  соответствовали   бы   античному
представлению о любви,  если  бы  исчерпывались  стремлением  к  физическому
обладанию привлекающей их женщиной. Вступительный монолог Фрасонида  целиком
отвечает этой стороне образа влюбленного юноши. Когда,  однако,  в  решающем
объяснении с Кратией он говорит о ее  "почитании",  то  употребленный  здесь
греческий глагол αγαπω (Н. 307 сл.) не имеет эротической окраски, а содержит
этическую оценку: он передает обычно чувства, существующие  между  детьми  и
родителями, братьями и сестрами,  близкими  друзьями,  и  свидетельствует  о
взаимном уважении как норме дружественных связей. К тому  же  все  поведение
Фрасонида отличается именно таким уважением и деликатностью по  отношению  к
девушке-рабыне, перед которыми чувственная сторона любви даже как  будто  бы
отступает на задний план. В  образе  Полемона,  при  существующем  состоянии
текста,  трудно  установить  такую  же   степень   одухотворенности,   какой
отличается  Фрасонид,  но  и  здесь  трогательные  жалобы  и  чистосердечное
раскаяние  покинутого  возлюбленного  (О.  1018-1020)  показывают,  что  его
связывает с Гликерой не одно лишь физическое влечение.
     Конечно, к концу каждой комедии  все  недоразумения  разъясняются,  все
трудности отпадают, и несчастный воин может вступить со своей возлюбленной в
законный брак. Конечно, к благополучному финалу ведет то случайное опознание
в обоих будущих супругах полноправных граждан (Стратофана и Филумены  -  Ск.
280-310, 361-381; Гликеры - О. 802-824), то неожиданное появление  человека,
в чьей гибели напрасно подозревали воина {См. прим. к "Ненавистному", 403.},
- без игры Случая трудно представить себе завершение менандровской  комедии.
Гораздо важнее, однако, что развязка  в  нравственном  плане  подготовляется
изнутри, что готовность к соединению созревает в молодых людях независимо от
внешнего толчка, распутывающего интригу. В этой связи  в  комедиях  о  воине
особого  внимания  заслуживает  и  то  обстоятельство,  что   их   участники
интересуются мнением женской половины.
     ...В стихах, которыми заканчивается для нас текст "Остриженной",  Патэк
сообщает о намерении женить Мосхиона на дочери некоего Филина (О. 10241026),
- кто  такая  его  дочь  и  почему  ей  следует  выйти  замуж  за  Мосхиона,
неизвестно. Едва ли в этом виновато состояние текста, - в "Брюзге", дошедшем
полностью, для Сострата важно заручиться согласием Кнемона на его свадьбу  с
дочерью старика, а затем уговорить своего отца  Каллиппида  выдать  дочь  за
Горгпя. Никому и в голову не приходит спросить  согласия  у  самих  девушек:
считается, что для каждой из них счастье брак с достойным молодым человеком,
а с которым именно, полагается решать ее отцу {Ср. также 3. 5-12; Д.  I,  34
сл.}. Иначе обстоит дело с Кратией и Гликерой.
     Не только воины, находившиеся до сих пор в опале,  ждут  решения  своих
возлюбленных, - сами отцы, чья власть над  дочерями  не  подлежала  никакому
сомнению, уговаривают девушек или выясняют их истинное отношение к  будущему
мужу (О. 1006-1008; Н. 438-441), необычная ситуация в  афинском  быту  и  не
столь частая, как мы видели, даже на афинской сцене. Для  комедии  внимание,
уделяемое чувству женщины, - такая  же  новость,  как  и  воин,  проявляющий
уважение к этому чувству.
     Не следует думать, что в театре Менандра не попадалась  и  обычная  для
комедии фигура воина, хвастуна и бабника, - этому представлению противоречат
отрывки, сохранившиеся от "Льстеца", и некоторые фрагменты {Фр. 411,  412.}.
Но столь же ясно, что Полемон, Фрасонид и Стратофан имели мало общего с этой
фигурой. Та принадлежала  традиции,  стереотипу,  эти  -  самой  жизни.  Ибо
реальный  быт  IV  в.   делал   наемничество   почти   неизбежным   способом
существования для многих сотен мужчин, потерявших землю и кров, а интерес  к
внутреннему миру рядового человека все больше овладевал философией и этикой,
стремившимися  к  выработке  новых  норм  поведения   и   нравственности   в
изменившемся мире.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0953 сек.