Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

В.Ярхо. Менандр - поэт, рожденный заново

Скачать В.Ярхо. Менандр - поэт, рожденный заново

8.

     Упомянув о связи образов Менандра  с  современной  ему  философией,  мы
затронули одну из самых болезненных  проблем  современного  менандроведения,
которое разделилось по этому  вопросу  на  два  непримиримых  лагеря.  Одни,
памятуя о том, что юный  Менандр  посещал  лекции  Феофраста  и  был  другом
Эпикура,  находят  в  речах  его  персонажей   много   мыслей,   сходных   с
высказываниями Аристотеля  или  его  последователей,  и  считают  творчество
Менандра едва ли  не  рупором  идей  перипатетиков  и  эпикурейцев.  Другие,
замечая, что эти изречения часто вложены в  уста  рабов,  которые  их  якобы
высмеивают, не видят серьезных связей между  комедией  и  философией,  сводя
отношения между ними к более или менее откровенной пародии.  Один  из  таких
отрывков, толкуемых  каждой  из  спорящих  сторон  с  прямо  противоположных
позиций, - речь раба Онисима в комедии "Третейский суд": "В  каждом  из  нас
боги поселили в качестве надзирателя его собственный нрав. Одного он  губит,
если человек им плохо пользуется, другого спасает. Он и есть для нас  бог  и
причина того, как живется каждому, - хорошо или плохо" (Т. 735-740).
     Слова эти, произносимые в конце пьесы, когда интрига уже  исчерпана,  и
все нравственные вопросы  разрешены,  и  вправду  похожи  на  издевательство
наглого раба над совершенно растерявшимся Смикрином.  Вместе  с  тем  нельзя
отрицать, что по существу своему они очень точно отражают  положение  дел  в
комедии, которые никогда не пришли бы к благополучному концу, если бы людьми
не  руководил  добрый  нрав.  Набор  действующих  лиц  и  сюжетных  ходов  в
"Третейском суде", на первый взгляд, ближе к традиционным стереотипам, чем в
любой другой известной нам комедии Менандра. В самом деле, здесь есть  столь
необходимое  для  трафаретной  интриги  насилие  над  девушкой  со   стороны
подгулявшего юноши и сорванный с его руки перстень, призванный сыграть  свою
роль в опознании; есть  подброшенный  и  найденный  ребенок,  есть  человек,
который  опознает  в  женщине   жертву   насилия   и,   стало   быть,   мать
новорожденного. Среди  персонажей  мы  найдем  женатого  молодого  человека,
проводящего дни в кутежах с гетерой, и самую  гетеру,  нанятую  играть  роль
коварной разлучницы; найдем раба, заварившего всю эту кашу  и  не  знающего,
как ее расхлебать, и старого тестя, с досадой подсчитывающего  расходы  зятя
на веселую жизнь. Стоит, однако, вчитаться в  пьесу,  как  мы  убеждаемся  в
кардинальном переосмыслении стандартных образов и ситуаций.
     Начнем с опознания. В одних комедиях Менандра  оно  занимает  несколько
стихов, в других составляет  содержание  напряженнейшей  сцены  (например  в
"Остриженной", 755-827), но нет другой его пьесы,  в  которой  бы  опознание
растянулось на три действия, и из отдельных  его  этапов  только  постепенно
сложилась бы цельная картина. Колечко, найденное при  подброшенном  ребенке,
заставляет Онисима предположить, что отцом  подкидыша  является  его  хозяин
Харисий (Т. 387-407, 445-472), и в другой пьесе этого было бы достаточно для
выяснения всей  правды.  В  "Третейском  суде"  Онисим  много  раз  пытается
подступиться  к  Харисию,  но  никак  не  может  набраться  смелости,   пока
вмешательство  Габротонон  не  заставляет  его  поручить  это  дело  ей  для
решительного испытания  возможного  насильника.  Но  и  выяснение  отцовства
Харисия еще не дает ответа на вопрос о матери и  служит  для  молодого  мужа
только причиной новых терзаний: какое право имел он преследовать за  девичий
грех свою супругу, если  сам  успел  стать  отцом  внебрачного  ребенка  (Т.
894-900, 908-918)? Только случайная встреча Габротонон с Памфялой приводит к
опознанию матери, да и эта случайность хорошо подготовлена  Менандром:  если
бы Смикрин не настаивал перед дочерью на разводе, у нее не было  бы  причины
выходить для разговора с ним из дому.
     При  веем  интересе,  который  представляет  организация  узнавания   в
"Третейском суде" с точки зрения драматической техники, особенно  значителен
его  нравственный  аспект:  в  нем  не  принимает   участия   ни   одно   из
непосредственно заинтересованных лиц. Вспомним, с каким волнением  опознавал
Патэк вещицы, подброшенные им добрых пятнадцать  лет  тому  назад  вместе  с
детьми (О. 768-773), и представим себе состояние Памфилы, если  бы,  узнавая
одну за другой приметы при  новорожденном,  она  с  каждым  новым  предметом
должна была бы  приближаться  к  открытию  тайны  своего  недавнего  позора!
Менандр избавляет ее и от узнавания вещей, и от  воспоминаний  о  несчастной
ночи, вкладывая описание этого происшествия в уста Габротонон (Т.  464-492),
и к тому же в отсутствие Памфилы. Но и опознание Харисием своего  кольца  на
руке у Габротонон тоже отнесено за сцену, хотя  в  глазах  афинян  случайная
связь молодого человека с гетерой едва ли могла показаться предосудительной.
Важно, что для Харисия это  разоблачение  послужило  трагическим  уроком,  и
поэтому Менандр решается показать своего героя зрителям только  после  того,
как его волнение несколько улеглось, а сами они уже знают о последней стадии
узнавания.
     Поведение Харисия показывает нам, в каком направлении  перерабатываются
Менандром комедийные стереотипы также в системе образов. Обычное  назначение
молодого человека в античной комедии - погоня за гетерой, и главная его цель
- заполучить к себе объект своей страсти. Тому, что надо делать дальше,  его
учить не приходится. Наш Харисий  нанимает  Габротонон  за  немалые  деньги,
возлежит рядом с ней за пиршественным столом, но не прикасается к женщине, с
которой не так давно делил ложе (Т. 430-441), - опять ситуация,  невероятная
в афинском быту и столь же неожиданная на комической сцене.  Мы  вспоминаем,
как много человечного внес Менандр в изображение любящих друг друга воина  и
его подруги, и понимаем теперь, что  для  Харисия  Памфила  была  не  просто
распорядительницей в доме, взятой замуж "для  рождения  законных  детей",  а
близким ему человеком, пробудившим в нем искренние чувства.
     В том же необычном повороте показаны в "Третейском суде"  обе  женщины.
Правда, Памфила  представляет  собой  вариант  уже  известного  из  трагедий
Еврипида образа преданной жены, готовой поддержать мужа в трудные минуты его
жизни. Но там женская верность нужна  больше  всех  супругу,  выдерживающему
непостижимые для него удары судьбы; здесь рядовая женщина борется с отцом за
право остаться вместе с человеком, который бросил ее ради наемной любовницы,
- опять же не частый случай не только в афинской комедии, но и в современной
жизни.
     Еще более показателен  для  гуманистических  тенденций  Менандра  образ
Габротонон.  Мы  помним,  что  его  предшественники  рисовали  гетеру   мало
привлекательными красками: это алчная хищница, готовая  разорить  очередного
вздыхателя и немедленно приняться за следующего.  Правда,  и  здесь  звучали
иногда более мягкие тона (см. "Маски", Э 4),  поскольку  за  ремесло  гетеры
поневоле приходилось браться вполне порядочным девушкам из семей, разоренных
войнами. Однако едва ли можно сомневаться, что ни  в  средней,  ни  в  новой
комедии не было фигуры  гетеры,  подобной  Габротонон.  Находясь  во  власти
сводника (Т. 136 сл.), она могла бы, завладев кольцом, шантажировать Харисия
и вымогать у него деньги для выкупа  на  свободу.  Самооправданием  для  нее
служило бы и непростительное безразличие Харисия, которого  она  по-прежнему
любит. Вместо всего этого Габротонон не только  берет  на  себя  вымышленный
грех, но и делает все от нее зависящее, чтобы примирить Харисия  с  женой  и
восстановить мир в их семье.
     Наконец, нескольких слов заслуживают Смикрин и Онисим,  Дав  и  Сириск.
Хотя Смикрину, при его маске и имени, полагается быть мелочным сквалыгой,  в
"Третейском суде" трудно приписывать ему эти качества:  за  дочерью  он  дал
хорошее приданое в 4 таланта, и его беспокойство о сохранении денег в  семье
надо признать  вполне  обоснованным.  К  тому  же  его  тревожат  не  только
возможные расходы зятя на люовницу, но и моральное состояние дочери:  каково
ей ждать дома до утра загулявшего мужа! (Т. 749-755; фр. 7).
     Онисим,  предназначенный  для  роли  раба-интригана,  оправдывает   это
назначение только тем, что, наябедничав Харисию на  Памфилу,  стал  причиной
семейного  разлада.  В  остальном  осуществление  интриги  берет   на   себя
Габротонон, а  Онисиму,  счастливо  избежавшему  расправы,  остается  только
зубоскалить над недоумевающим Смикрином.
     Дав и Сириск, введенные в комедию для того, чтобы  дать  первоначальный
толчок  развитию  интриги,   в   то   же   время   рельефно   обрисованы   в
противопоставлении  друг  другу:  первый  -  грубоватый  тугодум,  второй  -
значительно деликатнее и образованнее. Таким образом, в пределах одной маски
раба Дав и Сириек контрастируют по нраву, создавая этим  дополнительный  фон
для изображения характера главных персонажей.
     Возвращаясь к приведенным выше словам Онисима, мы  имеем  полное  право
видеть в "Третейском суде"  доказательство  их  справедливости:  собственный
нрав и есть для каждого его бог и его судьба. При всем мастерстве Менандра в
построении  сюжета  этой  комедии,  в  распоряжении  традиционными  приемами
ведения  интриги  основное  внимание  он  уделяет  изображению   характеров,
которые, в конечном счете, оттесняют на второй план скопление  случайностей,
призванных разрешить семейный конфликт. Конечно, необходимость признать себя
отцом внебрачного ребенка значительно обостряет чувствительность  Харисия  к
горю его жены, а обретение в ней также матери собственного сына  освобождает
его от всех  сомнений.  Но  не  следует  забывать,  что  последний  удар  по
самонадеянности Харисия наносит услышанная им речь Памфилы, и  что  верность
супруги заставляет молодого человека пренебречь всеми препятствиями на  пути
к их соединению (Т. 927-932).





 
 
Страница сгенерировалась за 0.051 сек.