Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Макс Фриш - Санта Крус

Скачать Макс Фриш - Санта Крус

                           АКТ ПЕРВЫЙ

       В замке.

       Барон стоя набивает трубку. На столе,  за  которым
       сидит писарь, горят свечи.  В  выжидательной  позе
       стоит конюх.

    Барон. Вот и все, Курт,  что  я  хотел  тебе  сказать.  Дело
совершенно ясное, не будем о нем больше говорить. Вон  там  твое
жалованье.
    Конюх. Ваша милость хотят-таки уволить меня?
    Барон. Порядок  прежде  всего.  (Зажигает  трубку).  Порядок
прежде всего. Восемь лет ты присматривал за моими лошадьми...
    Конюх. Восемь с половиной.
    Барон. И, как теперь выяснилось, каждый день, наполняя  этот
кисет, ты крал у меня горсть табаку  -  каждый  день  в  течение
восьми с половиной лет.
    Конюх. Я очень сожалею об этом, ваша милость.
    Барон. Я тоже, Курт.
    Конюх. Я знаю, что не должен был этого делать. Хотя то  была
не горсть, как говорит  ваша  милость,  а  щепотка,  всего  одна
щепотка - это ведь разница, ваша милость. Восемь с половиной лет
- это конечно, не пустяки, но...
    Барон. Ты мне нравился. Ты был веселым парнем. Восемь лет ты
распевал песни - в моем доме это удается не всякому.  Постепенно
здесь отвыкают петь. Все думают, раз я сам не пою, то  и  вообще
терпеть этого не могу... Лошади у тебя всегда  были  в  порядке,
лучшего слуги я и желать не мог.
    Конюх. Ваша милость часто так говорили.
    Барон. Мне жаль увольнять тебя.
    Конюх. А если я верну табак? Можно  бы  подсчитать,  сколько
это составит - восемь с половиной лет, каждый день по щепотке, я
бы вернул тем же самым сортом!
    Барон. Не в табаке дело, молодой человек.
    Конюх. Зачем же меня увольнять, ваша милость, если дело не в
табаке?
    Барон. Порядок прежде всего. (Тем же  тоном,  что  вначале).
Вон там твои деньги. Ночь можешь провести еще в доме, но завтра,
повторяю, я не хотел бы тебя здесь встретить.

       Конюх берет деньги и уходит.

    Жаль, конечно. Но прости я его, так он подумает,  делаю  это
лишь потому, что не хочу искать нового конюха, и разве он  будет
не прав? Для меня и в самом деле так было бы удобнее, но ему это
не пошло бы на пользу - он стал бы дерзок. Ему  нужен  господин,
которого он будет уважать, сам себе он не может быть господином.
(Писарю) На чем мы остановились?
    Писарь. "В-третьих,  что  касается  двух  быков,  которых  я
купил, чтобы вы могли пахать на них  весной  и  которых  теперь,
зимой, никто не хочет кормить..."
    Барон. Советую вам собрать всю  свою  волю  и  разум,  чтобы
употребить их с пользой для дела. Я со своей стороны  сделаю  то
же,  чтобы  не  ухудшать  наших  отношений.  Послезавтра   будет
праздник, мы поговорим обо всем этом, когда вы придете в замок.

       Писарь записывает.

    Вот и все как  будто.  Или  добавь  еще:  что  до  тревог  и
волнений по поводу ящура...
    Писарь. "По поводу ящура..."
    Барон. ...то если вы будете продолжать поить скотину шнапсом
и ждать от этого Бог весть какого чуда, знайте,  что  шнапс  ваш
потерян даром! Чистите животных щеткой, как  я  распорядился,  а
шнапс лучше лакайте сами,  только  сначала  чистите  их  щеткой.
(Собирается уходить.) На сегодня все.
    Писарь. А дневник?
    Барон. Нет уж, уволь!
    Писарь. За целую неделю ни одной записи, ваша милость.
    Барон (садясь). Что может произойти у  нас  за  неделю?  Дни
стали  короче,  забот  навалило,  как  снега,  ни  выехать,   ни
поохотиться на зайцев. В воскресенье был очередной день рождения
моей милой супруги. Ели утку, это было чудесно... Еще  -  уволил
конюха... Еще - порядок прежде всего.
    Писарь. "Порядок прежде всего".
    Барон. Э, да ты записываешь?!
    Писарь. "Что случилось с бароном за неделю".
    Барон. Замолчи!
    Писарь. Я думал, вы всерьез говорите.
    Барон. Впрочем, оставь.  Но  никому  не  читай  этого,  даже
мне... И поторопись, тебя  ждет  свободный  вечер...  Время  уже
позднее.

       Писарь собирает бумаги, кланяется и уходит.

    Мне видится Страшный суд: подле  Господа,  произнесшего  мое
имя,  стоит  этот  шалопай-писарь,  звучат  трубы,  он   читает:
"Порядок прежде всего, порядок прежде всего..." Его слушают  все
ангелы, и я  с  челом,  с  которого  еще  не  сошла  смертельная
бледность...

       Входит слуга.

    В чем дело?
    Слуга. Я помешал вашей милости?
    Барон. А, дрова принес, правильно сделал.
    Слуга. Я подумал, раз на улице идет снег...
    Барон. Да, он идет уже семь дней.
    Слуга. И семь ночей. (Стоит с дровами на руках.) Семь дней и
ночей все идет снег. А от снега растет тишина, все выше и  выше.
Снег падает на лес, на дороги, на каждый камень, и каждую ветку,
и каждый столб. Одна только тишина да снег, вот уже семь дней  и
ночей. Куда ни посмотришь - везде снег. Даже на сосульках. Он  и
ручей запорошил, и все смолкло...(Задумчиво смотрит перед собой)
Ваша милость...
    Барон. Да?
    Слуга. Нашего колодца во дворе уже не видно...
    Барон. Ты боишься?
    Слуга. Боюсь? (Наклоняется и разводит огонь  в  камине)  Там
внизу, на кухне, - мы все  там  сидим  на  кухне,  с  последнего
воскресенья никто не уходит в свою комнату - все говорят, что  в
комнатах холод и снег, он проникает сквозь кирпичи. Вот мы все и
ютимся на кухне; ребятишки спят в  корзинах  для  овощей,  а  мы
болтаем до глубокой ночи. Йозеф говорит, никогда  еще  не  было,
чтобы снег шел так долго. Семь дней и  ночей  беспрерывно,  ведь
это что-нибудь да значит. Все так говорят, только этот новенький
сидит на столе со своей гитарой и все посмеивается  над  нами...
(Поворачивается.) Странный он человек, ваша милость!
    Барон. Кто?
    Слуга. Да пришелец этот. Сидит на столе со своей  гитарой  и
расскзывает всякие истории  о  племенах,  которые  ходят  голые,
отродясь не видели снега и не знают  ни  страха,  ни  забот,  ни
долгов, ни зубной боли. Говорит, есть такие. И  еще  есть  горы,
которые плюют в небо серой и дымом и  раскаленными  камнями,  он
сам это видел. А ещ есть рыбы, которые могут летать по  воздуху,
коли у них есть охота; а еще, говорит, солнце, если смотреть  на
него со дна  моря  сквозь  воду,  кажется  блестящими  осколками
зеленого стекла... У него в кармане есть коралл,  ваша  милость,
мы сами видели.
    Барон. Что за пришелец? Откуда он взялся?
    Слуга. Отовсюду, так сказать. Сейчас рассказывал о  Марокко,
о Санта Крусе...
    Барон. О Санта Крусе? (Встает).
    Слуга. Да. Он пришел  в  замок  шесть  дней  назад.  Мы  его
приняли за пьяного, он даже не  мог  толком  сказать,  чего  ему
здесь нужно. Уложили его на  солому.  А  на  другой  день  пошел
снег... Как вы думаете, ваша милость, он когда-нибудь кончится?
    Барон  (подходит  к  глобусу).  Когда-нибудь  все  кончится,
Килиан.
    Слуга. Все?
    Барон. Даже заботы, долги, зубная боль, ящур,  быки  -  все.
Одевание, раздевание, еда, колодец во  дворе.  Когда-нибудь  все
это засыплет снегом. Акрополь, Библию...  Наступит  тишина,  как
будто ничего этого и не было.
    Слуга. Огонь разгорелся. Позвольте мне уйти на  кухню,  ваша
милость.

       Входит Эльвира.

    Эльвира.  Здесь  теплее...  Да,  чтобы  не  забыть,  Килиан,
ужинать мы будем здесь.
    Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит).

       Супруги остаются одни. Она, грея  руки,  сидит  на
       корточках  у  камина;  он  все  еще  стоит   около
       глобуса.

    Эльвира. Здесь теплее. А там вода замерзает в вазах.
    Барон. Санта Крус...
    Эльвира. О чем это ты?
    Барон. О Санта Крусе... Ты помнишь Санта Крус?
    Эльвира. Почему я должна о нем помнить?
    Барон. В этом слове - незнакомые  улицы  и  лазоревое  небо,
агавы и пальмы, мечети, мачты, море... Оно пахнет рыбой и тиной.
Как сейчас, вижу белый как мел порт, будто все это  было  только
вчера. И слышу голос того парня, как он сказал тогда  в  грязном
кабачке: "Мы идем  на  Гавайи.  Видите  тот  корабль  с  красным
вымпелом?  (Смеется)  Через  пятнадцать  минут  мы   уходим   на
Гавайские острова!"
    Эльвира. Ты все еще жалеешь,  что  не  поехал  с  ними?  Что
остался со мной?
    Барон. Я часто вспоминаю о том парне...
    Эльвира. Ты мне не ответил.
    Барон. Добрался ли он до Гавайи? Я часто кручу  этот  шарик.
Флорида, Куба, Ява... Может быть, теперь он на Яве.
    Эльвира. Или погиб.
    Барон. Нет, только не это.
    Эльвира. От какой-нибудь эпидемии.
    Барон. Нет-нет.
    Эльвира.  Или  на  войне.  Или  во  время  шторма  на  море,
милостиво поглотвшем его.
    Барон. Нет и еще раз нет.
    Эльвира. Почему ты так уверен?
    Барон. Он жив, пока я живу.
    Эльвира (с  удивлением  смотрит  на  него).  Почему  ты  так
думаешь?
    Барон. Пока я живу, моя тоска с ним, он сделал из нее парус,
несущий его по морям, а я вот сижу и даже не знаю, где он там  с
моей точкой. Пока я  здесь  работаю,  он  видит  берега,  порты,
города, о которых я даже не слышал.
    Эльвира. Ну и пусть себе видит!
    Барон. Пусть...

       Короткое молчание.

    Эльвира.  Послезавтра  праздник.  Ты  подумал  о  том,   как
встретить людей? Может,  дадим  им  горячего  супа,  а?  Как  ты
считаешь?
    Барон. (не слушая). Иногда... Знаешь, чего я иногда хочу?
    Эльвира. Отправиться на Гавайские острова.
    Барон. Я хочу увидеть его  еще  раз,  этого  парня,  который
живет моей второй жизнью. И только. Хочу знать, как он  жил  все
это время. Хочу услышать, чего я ишился. Хочу знать, какой могла
быть моя жизнь. И только.
    Эльвира. Что за химера!
    Барон. Это не химера, а живая плоть, которая питается  моими
силами, тратит их, живет моей тоской, иначе разве я был бы таким
усталым и постаревшим.
    Эльвира. Разве ты такой?
    Барон. Я слишком часто бываю таким.
    Эльвира (шутя). Может, тот парень и есть бродячий певец, что
сидит у нас внизу, на кухне, и  развлекает  дворню  кораллами  и
гитарой? Горничная мне все уши прожужжала о нем. Может, это он?
    Барон. Возможно.
    Эльвира.  Ну,  с  меня  довольно!  (Встает)  Хватит  с  меня
горничной. Та только и говорит, что  о  рыбах,  умеющих  летать.
Короткое молчание.
    Барон. Когда я вечерами сижу подле тебя и, допустим,  читаю,
- чего я, собственно, ищу в книге, как  не  его,  живущего  моей
подлинной жизнью? И я бы теперь жил точно так  же,  поднимись  я
тогда на чужой корабль и выбери море, а  не  сушу,  предпочти  я
неизвестность покою. Я ищу его, не могу не думать  о  нем,  даже
когда я радуюсь нашему счастью... нашему ребенку, земле. Когда я
летом скачу на рассвете по полям или  когда  вечером  над  нашей
рожью собирается гроза, господи, я знаю, что счастлив!
    Эльвира. Я тоже так думала.
    Барон. И все-таки я не верю, что это - единственно возможная
для меня жизнь. Понимаешь?
    Эльвира. Что ты имеешь в виду?
    Барон. Когда-то я не знал этих сомнений - когда все еще было
впереди, когда ничего еще  не  свершилось,  не  было  всех  этих
будней.
    Эльвира. Ты больше не веришь в Бога.
    Барон. Почему?
    Эльвира. Мне так кажется. Отец писал мне как-то в письме: не
бойся случайностей. Ты можешь выйти замуж за пирата или  барона,
и жизнь твоя может сложиться по-всякому, но ты всегда останешься
Эльвирой... Я была смущена тогда, и  в  то  же  время  это  меня
успокоило. Первой же  случайностью,  как  ты  помнишь,  оказался
барон, и я сказала "да"... Это было на Санта Крусе.
    Барон. Семнадцать лет назад... (Встает)  Мне,  должно  быть,
пора переодеваться. Ужин подадут сюда, ты сказала?

       Входит слуга, накрывает на стол.

    Эльвира. Килиан...
    Слуга. Ваша милость?
    Эльвира. Принеси третий прибор.
    Барон. Ты кого-нибудь ждешь?
    Эльвира. И скажи тому бродяге, который сидит на  кухне,  что
мы ждем его к ужину.
    Слуга. Бродягу?
    Эльвира. Мы приглашаем его.
    Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)
    Барон. Что это значит?
    Эльвира. Разве ты не сказал, что хочешь увидеть его?
    Барон. Ты с ума сошла!
    Эльвира.   Я   надеялась   доставить   тебе    удовольствие.
Познакомимся  наконец  с  твоей  второй  жизнью,  как   ты   это
называешь. Будет интересный ужин.  (Садится  за  клавикорды.)  В
самом деле, дорогой мой супруг, что бы ты почувствовал,  если  б
я, как и ты, стала предаваться воспоминаниям? Если б и  я  стала
говорить о другой Эльвире, которая ведет мою вторую жизнь, может
быть, более подлинную, где-нибудь далеко отсюда...
    Барон. Говорят, женщины легче забывают.
    Эльвира. Говорят. Но я не забыла. Его звали Пелегрином.

       Короткое молчание.

    Но женщина, видишь ли, не играет ни любовью, ни  браком,  ни
верностью, ни человеком, за которым она пошла.
    Барон. Разве я играю?
    Эльвира. Что было, то было; у того нет  прав  на  настоящее,
тому нет места в моих мыслях! Если женщина говорит: "Да, я иду с
тобой", она так и поступает. А все остальное приносит в  жертву,
не думая ни о чем другом и ни в чем не раскаиваясь. Так  и  я  -
потому что я люблю тебя. И хочу, чтобы и  мужчина,  который  для
меня все, также и во мне находил все.
    Барон. Я верю тебе, Эльвира. Я понимаю тебя. (Целует ее.)  И
завидую такой верности. Видит Бог, я способен на нее на деле, но
не в мыслях.

       Возвращается слуга, ставит на стол третий  прибор.
       Барон уходит.

    Эльвира. Ты пригласил его?
    Слуга. Разумеется, ваша милость.
    Эльвира. Он придет?
    Слуга. Трудно сказать.
    Эльвира. Как он будет смущен, бедняга!
    Слуга. Вы так думаете, ваша милость?
    Эльвира. Чего только не думает о господах тот,  кто  сам  не
принадлежит к ним! (Играет на клавикордах)
    Слуга. Ваша милость...
    Эльвира. Да?
    Слуга. Нашего колодца во дворе  уже  не  видно.  (Поправляет
приборы на столе) Я думаю, гость будет  сидеть  здесь.  Если  он
придет, потому как, прошу прощения, мне показалось, что он пьян.
    Эльвира. Пьян?
    Слуга. Не сильно,  ваша  милость,  не  до  беспамятства.  Но
все-таки.
    Эльвира. Все-таки? Сколько это - все-таки?
    Слуга. Я к тому еще говорю, чтобы вы не удивлялись,  если  я
не подам венецианских бокалов...
    Эльвира. Почему же?
    Слуга. Этот парень, наш гость... у него такая привычка - как
только выпьет стакан, так бросает его об пол.
    Эльвира. Замечательно...
    Слуга. Как угодно вашей милости.
    Эльвира. Килиан
    Слуга. Да!
    Эльвира. Я хочу, чтобы венецианские бокалы были на столе.
    Слуга. Это наши лучшие, ваша милость, Барон их больше  всего
любит, это память о его путешествии, о море...
    Эльвира. Именно поэтому.

       Никем  не  замеченный,  входит  Пелегрин.  Эльвира
       продолжает играть, Слуга занят посудой на столе.

    Килиан, а какой он, наш гость?
    Слуга. Какой?
    Эльвира. Опиши его! У него бородища, да? А волосы, наверное,
закрывают воротник, словно парикмахеры все повымерли?
    Слуга. У него нет воротника.
    Эльвира. В детстве  я  однажды  видела  такого  бродягу,  он
придерживал бороду и вытирал рукой следы супа на губах - фу!
    Слуга. У него нет бороды, у нашего гостя.
    Эльвира. Жаль.
    Слуга. И все-таки ваша милость будут удивлены.
    Эльвира. А ботинки? Какие  у  него  ботинки?  Ты  видел  те,
которые остались от цыган и теперь валяются в пруду?
    Слуга. Примерно такие же у него.
    Эльвира. Бедняга! Надо дать ему какие-нибудь получше, потом.
    Слуга. Это было бы великодушно со стороны вашей милости.
    Эльвира.   Но   только   потом!   Понимаешь,   барон   хочет
познакомиться с ним, с таким, как он есть... Он пьян, ты сказал?
    Слуга. Боюсь, этот ужин доставит мало радости вашей милости.
    Эльвира. Напротив!
    Слуга. Он совершенно нищий, я думаю.
    Эльвира. О, я  не  такова,  чтобы  не  выносить  присутствия
бедных людей.
    Слуга. Я хочу сказать, ему нечего терять. Такие  люди  имеют
обыкновение говорить правду...
    Эльвира. Какую правду?
    Слуга. Какую им  заблагорассудится.  Совсем  нетрудно,  ваша
милость, быть смелым, когда дошел до точки.
    Эльвира. Я ценю правду.
    Слуга. Даже когда она неприлична? Он, видимо, немало повидал
на своем веку.
    Эльвира. Например?
    Слуга. И в тюрьме сидел.
    Эльвира. В тюрьме?
    Слуга. Тут замешана женщина, я думаю...
    Эльвира. Он был в тюрьме, ты говоришь?
    Слуга. Он так сказал.
    Эльвира. Замечательно!
    Слуга. Его хотели повесить, я думаю.
    Эльвира. Замечательно, просто замечательно.
    Слуга. Что же здесь замечательного, ваша милость?
    Эльвира. Что? (Снова поворачивается к  клавикордам).  А  то,
что человек, который недоволен своей судьбой,  на  этом  примере
сможет кое-чему научиться - вот что. (Трогает клавикорды)
    Слуга. (хочет уйти, но замечает в дверях гостя) Гость,  ваша
милость.
    Эльвира. А! Разве уже  был  гонг...  (Поворачивается,  чтобы
идти навстречу гостю, но останавливается, увидев его).
    Пелегрин. Добрый вечер, Эльвира.
    Эльвира.  Пелегрин?!
    Пелегрин. Я приглашен на ужин, если не ошибаюсь.
    Эльвира. Пелегрин...

       Молчание.

    Пелегрин. Не пугайся, Эльвира, я скоро уйду, у меня не много
времени.

       Молчание.

    Вы прекрасно живете, я всегда так и думал... Вот только  это
полено... мне кажется, лучше задвинуть его подальше в камин,  ты
позволишь?..  (Берет  кочергу)  Ты  удивлена,  Эльвира,  что   я
появился здесь, в этих невероятных местах... Я был болен, у меня
была лихорадка, такая, что казалось, будто черти тянут  из  меня
жилы.  И  вот  я  снова  здоров.  Бывает   же:   здоровее,   чем
когда-либо!.. (Выпрямляется) На Кубе меня дожидается одна ферма,
всеми забытая, опустевшая, выгоревшая ферма. Я  буду  выращивать
на ней фрукты: ананасы, персики, сливы, инжир, виноград. Корабль
отходит через месяц, а через год, Эльвира,  я  пришлю  вам  свой
собственный кофе!

       Эльвира, стоявшая до сих пор молча  и  неподвижно,
       как статуя, вдруг поворачивается, подбирает юбку и
       решительно устремляется прочь.

    Куда же ты? Я не хотел тебя пугать... Ага, вот и ваша дочка.
(Останавливается перед фотографией.) Ты похожа немного на  мать.
Глаза, как у серны. Может быть, она теперь плачет от гнева, твоя
мать, - я напомнил ей о вещах, о которых тебе вовсе  не  следует
знать, умнее от этого не станешь, а главное - жизнь коротка, вот
в чем вся штука. (Оглядывается кругом). А, книги... (берет  одну
из них в руки) Когда-нибудь, не знаю только, когда,  я  все  вас
прочту, о вы, чудесные соты, со следами воска на  страницах,  на
которых оседает разум столетий.

       Появляется  Барон;  он  явно  озабчен   появлением
       своего  гостя,  который,   ничуть   не   смущаясь,
       продолжает листать книгу.

    Барон. Желаю здравствовать.
    Пелегрин. И вам того же... Ваша милость  тоже,  по-видимому,
любитель гравюр? У вас прелестное собрание.
    Барон. Жена появится сию минуту.
    Пелегрин. Вы думаете?
    Барон. Мне сказали, что вы уже около недели  в  нашем  доме,
вас задержал снег.
    Пелегрин. И снег тоже.
    Барон. У нас редко бывает столько снега.
    Пелегрин.  Когда-то  и  я  собирал...  индейские  головы,  в
Америке. Черт знает, как им это удается, но  величиной  они  вот
такие -  с  кулак,  натуральные  человеческие  головы.  Мертвые,
конечно. Но безупречной сохранноти мясо,  кожа,  глаза,  волосы,
даже черты лица - только в уменьшенном размере. На ферме, где  я
тогда работал, у мен был целый набор таких голов, их можно  было
дежать в руке, как клубни картофеля. Но однажды  меня  разозлили
жещины, и я покидал в  их  все  головы,  так  что  ни  одной  не
осталось. (Смеется). Почему вы так смотрите на меня?
    Барон. Мне кажется, мы уже где-то виделись...
    Пелегрин. Правда?
    Барон. Не знаю, помните ли вы меня...

       Входит слуга.

    Слуга. Ее милость просят ее извинить.  У  нее  мигрень,  она
говорит, или что-то с желудком.
    Барон. Спасибо.

       Слуга уходит.

    Сядем!
    Пелегрин. Мне кажется, это было на Санта Крусе... Спасибо...
Это было на Санта Крусе, в том проклятом  кабачке,  где  у  меня
украли серебряный амулет!
    Барон. Кто, я?
    Пелегрин. Негры! Помните негра, который продавал устрицы?  Я
и сейчас утверждаю, что они  воняли...  Спасибо...  Я  ждал  вас
тогда на нашем корабле, вы ведь сказали,  что  поедете  с  нами?
Корабль с красным вымпелом, помните?
    Барон. Отлично помню.
    Пелегрин. "Виола."
    Барон. Виола?!
    Пелегрин. Да, попутешествовали мы  тогда!  Под  Мадагаскаром
нас взяли французы и нацепили наручники. Девять недель мы сидели
в тюрьме и грызли ногти, жрали плесень на стенах! К  счастью,  я
заболел, остальных сослали  на  галеры.  Ведь  мы  пираты!  Меня
должны  были  послать  вслед  за  ними,  но  сначала  отвезли  в
госпиталь. Больничная сестра дала  мне  свою  кровь...  Да,  она
закатала белый рукав, села  и  дала  мне  свою  кровь.  Потом  я
спрыгнул с мола и поплыл. Понимаете, я все плыл и плыл, а во мне
была кровь  той  сестры,  была  лунная  ночь,  на  рейде  стояло
голландское грузовое судно, и я уже слышал, как на нем поднимали
якорь. Но простите.
    Барон. За что же?
    Пелегрин. Я все болтаю, не даю вам рта раскрыть.
    Барон. Я слушаю...
    Пелегрин. К тому же  вы  не  едите.  Это  невежливо  с  моей
стороны.
    Барон. Я слушаю с интересом. Правда! Пусть  вас  не  смущает
мое любопытство к тому, что мне не удалось испытать в жизни.
    Пелегрин. Давайте чокнемся!

       Чокаются.

    За вашу супругу!

       Пьют.

    Потом мы добрались до Гавайи.

       Они  собираются  приступить  к  еде,  но  внезапно
       раздается музыка. Они прислушиваются, смотрят друг
       на друга,  встают,  не выпуская  салфеток  из рук,
       пытаются понять, откуда доносится музыка.

    Барон. Что бы это значило?
    Пелегрин. Музыка...
    Барон. Откуда?
    Пелегрин.  Они  всегда  это  пели,  матросы,  эти  загорелые
дьяволы с глазами кошек, когда мы ночами валялись на палубе и не
могли уснуть от жары - в такие ночи, в те безветренные ночи...
    Барон. Что бы это значило?

       В дверях появляется юная девушка.

    Виола. Отец...
    Барон. Что случилось?
    Виола. Не знаю.
    Барон. Что-то случилось...
    Виола. Мама плачет и не говорит, почему.
    Барон. Позвольте представить - наша дочь.
    Пелегрин. Здравствуй.
    Барон. Виола.
    Пелегрин. Виола?

       Сцена  погружается  в  темноту,   но   музыка   не
       смолкает, пение  матросов  слышится  все  ближе  и
       ближе





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0763 сек.