Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Триллеры

Эдгар Аллан По. - Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля

Скачать Эдгар Аллан По. - Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля

       В  боковых стенках мешка были сделаны три круглые окошка с толстыми, но
прозрачными стеклами, сквозь которые  я  мог  смотреть  во  все  стороны  по
горизонтали.  Такое  же окошко находилось внизу и соответствовало небольшому
отверстию в дне корзины: сквозь него я мог смотреть вниз. Но  вверху  нельзя
было  устроить  такое  окно,  ибо  верхний,  стянутый, край мешка был собран
складками. Впрочем, в этом окне и  надобности  не  было,  так  как  шар  все
заслонил бы собою.
     Под  одним  из  боковых  окошек,  примерно  на расстоянии фута, имелось
отверстие дюйма в три диаметром; а в отверстие было вставлено медное  кольцо
с  винтовыми  нарезками на внутренней поверхности. В это кольцо ввинчивалась
трубка конденсатора, помещавшегося, само собою разумеется, внутри каучуковой
камеры. Через эту трубку разреженный воздух втягивался  с  помощью  вакуума,
образовавшегося  в  аппарате,  сгущался  и  проходил  в камеру. Повторив эту
операцию  несколько  раз,  можно  было  наполнить  камеру  воздухом,  вполне
пригодным  для  дыхания.  Но  в  столь  тесном помещении воздух, разумеется,
должен был быстро портиться вследствие  частого  соприкасания  с  легкими  и
становиться  не  пригодным  для  дыхания.  Тогда  его можно было выбрасывать
посредством небольшого клапана на дне  мешка;  будучи  более  тяжелым,  этот
воздух быстро опускался вниз, рассеиваясь в более легкой наружной атмосфере.
Из  опасения  создать полный вакуум в камере при выпускании воздуха, очистка
последнего  никогда  не  производилась  сразу,  а  лишь  постепенно.  Клапан
открывался  секунды на две - на три, потом замыкался, и так - несколько раз,
пока конденсатор не заменял вытесненный воздух запасом нового. Ради опыта  я
положил  кошку  и  котят  в корзиночку, которую подвесил снаружи к пуговице,
находящейся подле клапана; открывая клапан, я  мог  кормить  кошек  по  мере
надобности.  Я  сделал  это  раньше, чем затянул камеру, с помощью одного из
упомянутых выше шестов, поддерживавших обруч. Как только камера  наполнилась
сконденсированным   воздухом,   шесты  и  обруч  оказались  излишними,  ибо,
расширяясь, внутренняя атмосфера и без них растягивала каучуковый мешок.
     Когда я приладил все эти приборы и  наполнил  камеру,  было  всего  без
десяти минут девять. Все это время я жестоко страдал от недостатка воздуха и
горько  упрекал  себя  за  небрежность, или скорее за безрассудную смелость,
побудившую меня отложить до последней минуты столь важное  дело.  Но,  когда
наконец  все  было  готово,  я  тотчас почувствовал благотворные последствия
своего изобретения. Я снова дышал легко и свободно, - да и почему бы мне  не
дышать? К моему удовольствию и удивлению, жестокие страдания, терзавшие меня
до  сих  пор,  почти  совершенно  исчезли. Осталось только ощущение какой-то
раздутости  или  растяжения  в  запястьях,  лодыжках  и  гортани.  Очевидно,
мучительные  ощущения,  вызванные недостаточным атмосферным давлением, давно
прекратились,  а  болезненное  состояние,  которое  я  испытывал  в  течение
последних двух часов, происходило только вследствие затрудненного дыхания.
     В  сорок  минут  девятого,  то  есть  незадолго  до того, как я затянул
отверстие  мешка,  ртуть  опустилась  до  нижнего  уровня  в  высотомере.  Я
находился   на   высоте  132000  футов,  то  есть  двадцати  пяти  миль,  и,
следовательно, мог обозревать не менее одной триста  двадцатой  всей  земной
поверхности.  В  девять  часов  я  снова  потерял  из виду землю на востоке,
заметив при этом, что  шар  быстро  несется  в  направлении  норд-норд-вест.
Расстилавшийся  подо  мною  океан  все еще казался вогнутым; впрочем, облака
часто скрывали его от меня.
     В половине десятого я снова выбросил из корзины горсть перьев.  Они  не
полетели,  как  я  ожидал,  но  упали, как пуля, - всей кучей, с невероятною
быстротою, - и в  несколько  секунд  исчезли  из  виду.  Сначала  я  не  мог
объяснить  себе  это  странное  явление;  мне  казалось  невероятным,  чтобы
быстрота  подъема  так  страшно  возросла.  Но  вскоре  я   сообразил,   что
разреженная  атмосфера  уже не могла поддерживать перья, - они действительно
упали с огромной быстротой;  и  поразившее  меня  явление  обусловлено  было
сочетанием скорости падения перьев со скоростью подъема моего шара.
     Часам  к  десяти  мне  уже  нечего  было  особенно  наблюдать.  Все шло
исправно; быстрота подъема, как мне казалось, постоянно возрастала,  хотя  я
не  мог  определить  степень  этого  возрастания.  Я  не  испытывал  никаких
болезненных ощущений, а настроение духа было бодрее,  чем  когда-либо  после
моего  вылета  из  Роттердама!  Я  коротал  время,  осматривая инструменты и
обновляя воздух в камере. Я решил повторять это через каждые сорок  минут  -
скорее для того, чтобы предохранить свой организм от возможных нарушений его
деятельности,  чем по действительной необходимости. В то же время я невольно
уносился  мыслями  вперед.  Воображение  мое  блуждало  в  диких,  сказочных
областях  луны,  необузданная  фантазия рисовала мне обманчивые чудеса этого
призрачного и неустойчивого мира. То мне мерещились дремучие  вековые  леса,
крутые  утесы,  шумные  водопады,  низвергавшиеся в бездонные пропасти. То я
переносился в пустынные просторы, залитые лучами  полуденного  солнца,  куда
ветерок  не залетал от века, где воздух точно окаменел и всюду, куда хватает
глаз,  расстилаются  луговины,   поросшие   маком   и   стройными   лилиями,
безмолвными,  словно  оцепеневшими.  То  вдруг  являлось  передо мною озеро,
темное, неясное, сливавшееся вдали с  грядами  облаков.  Но  не  только  эти
картины  рисовались  моему  воображению.  Мне рисовались ужасы, один другого
грознее и причудливее, и даже мысль об  их  возможности  потрясала  меня  до
глубины  души. Впрочем, я старался не думать о них, справедливо полагая, что
действительные и осязаемые опасности моего предприятия должны поглотить  все
мое внимание.
     В  пять часов пополудни, обновляя воздух в камере, я заглянул в корзину
с кошками.  Мать,  по-видимому,  жестоко  страдала,  несомненно,  вследствие
затрудненного  дыхания; но котята изумили меня. Я ожидал, что они тоже будут
страдать, хотя и в меньшей степени, чем кошка, что подтвердило бы мою теорию
насчет нашей привычки к известному атмосферному давлению. Оказалось, однако,
- чего я вовсе не ожидал, -  что  они  совершенно  здоровы,  дышат  легко  и
свободно  и  не обнаруживают ни малейших признаков какого-либо органического
расстройства. Я могу объяснить это явление, только  расширив  мою  теорию  и
предположив, что крайне разреженная атмосфера не представляет (как я вначале
думал)  со  стороны  ее химического состава никакого препятствия для жизни и
существо, родившееся в такой среде, будет дышать в ней без всякого труда,  а
попавши  в более плотные слои по соседству с землей, испытает те же мучения,
которым я подвергался так недавно. Очень сожалею, что вследствие  несчастной
случайности  я  потерял  эту кошачью семейку и не мог продолжать свои опыты.
Просунув чашку с водой для старой кошки в отверстие мешка, я зацепил рукавом
за шнурок, на котором висела корзинка, и сдернул его  с  пуговицы.  Если  бы
корзинка с кошками каким-нибудь чудом испарилась в воздухе - она не могла бы
исчезнуть  с моих глаз быстрее, чем сейчас. Не прошло положительно и десятой
доли секунды, как она уже скрылась со всеми своими пассажирами. Я пожелал им
счастливого пути, но, разумеется, не питал никакой надежды,  что  кошка  или
котята останутся в живых, дабы рассказать о своих бедствиях.
     В  шесть  часов  значительная  часть  земли на востоке покрылась густою
тенью, которая быстро надвигалась, так что в семь без пяти минут вся видимая
поверхность земли погрузилась в ночную тьму. Но долго еще после  этого  лучи
заходящего  солнца освещали мой шар; и это обстоятельство, которое, конечно,
можно было предвидеть заранее, доставляло мне большую радость. Значит,  я  и
утром   увижу   восходящее  светило  гораздо  раньше,  чем  добрые  граждане
Роттердама, несмотря на более восточное положение  этого  города,  и,  таким
образом,   буду   пользоваться   все  более  и  более  продолжительным  днем
соответственно с высотой, которой буду  достигать.  Я  решил  вести  дневник
моего  путешествия,  отмечая  дни  через  каждые  двадцать  четыре часа и не
принимая в расчет ночей.
     В десять часов меня стало клонить ко сну, и я решил  было  улечься,  но
меня  остановило  одно  обстоятельство,  о  котором я совершенно забыл, хотя
должен был предвидеть его заранее. Если я засну,  кто  же  будет  накачивать
воздух  в  камеру?  Дышать в ней можно было самое большее час; если продлить
этот срок даже на четверть часа, последствия  могли  быть  самые  гибельные.
Затруднение это очень смутило меня, и хотя мне едва ли поверят, но, несмотря
на  преодоление  стольких  опасностей,  я  готов  был отчаяться перед новым,
потерял всякую надежду на исполнение моего плана и уже подумывал  о  спуске.
Впрочем,  то  было лишь минутное колебание. Я рассудил, что человек - верный
раб  привычек,  и  многие  мелочи  повседневной  жизни  только  кажутся  ему
существенно  важными,  а  на  самом  деле они сделались такими единственно в
результате привычки. Конечно, я не мог обойтись без сна, но что  мешало  мне
приучить  себя просыпаться через каждый час в течение всей ночи? Для полного
обновления воздуха достаточно было пяти минут. Меня затруднял только способ,
каким я буду будить себя в надлежащее время. Правду сказать, я  долго  ломал
себе  голову над разрешением этого вопроса. Я слышал, что студенты прибегают
к такому приему: взяв в руку медную пулю, держат ее над медным  тазиком;  и,
если  студенту случится задремать над книгой, пуля падает, и ее звон о тазик
будит его. Но для меня подобный способ  вовсе  не  годился,  так  как  я  не
намерен   был  бодрствовать  все  время,  а  хотел  лишь  просыпаться  через
определенные промежутки времени. Наконец я придумал приспособление,  которое
при  всей  своей  простоте показалось мне в первую минуту открытием не менее
блестящим,   чем   изобретение   телескопа,   паровой   машины   или    даже
книгопечатания.
     Необходимо  заметить,  что  на той высоте, которой я достиг в настоящее
время, шар  продолжал  подниматься  без  толчков  и  отклонений,  совершенно
равномерно,   так   что  корзина  не  испытывала  ни  малейшей  тряски.  Это
обстоятельство явилось как нельзя более кстати для  моего  изобретения.  Мой
запас воды помещался в бочонках, по пяти галлонов каждый, они были выстроены
вдоль  стенки корзины. Я отвязал один бочонок и, достав две веревки, натянул
их поперек корзины вверху, на расстоянии фута одну от другой,  так  что  они
образовали  нечто  вроде  полки. На эту полку я взгромоздил бочонок, положив
его горизонтально. Под бочонком, на расстоянии восьми дюймов  от  веревок  и
четырех  футов  от  дна корзины, прикрепил другую полку, употребив для этого
тонкую дощечку, единственную, имевшуюся у меня в запасе. На дощечку поставил
небольшой глиняный кувшинчик. Затем провертел дырку  в  стенке  бочонка  над
кувшином  и заткнул ее втулкой из мягкого дерева. Вдвигая и выдвигая втулку,
я наконец установил ее  так,  чтобы  вода,  просачиваясь  сквозь  отверстие,
наполняла  кувшинчик  до  краев  за  шестьдесят  минут.  Рассчитать это было
нетрудно, проследив, какая часть кувшина наполняется в известный  промежуток
времени. Остальное понятно само собою. Я устроил себе постель на дне корзины
так,  чтобы  голова  приходилась под носиком кувшина. Ясно, что по истечении
часа вода, наполнив кувшин, должна была выливаться из носика,  находившегося
несколько  ниже его краев. Ясно также, что, орошая лицо мое с высоты четырех
футов, вода должна была разбудить меня, хотя бы я заснул мертвым сном.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0968 сек.