Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Федор Михайлович Достоевский - БЕЛЫЕ НОЧИ

Скачать Федор Михайлович Достоевский - БЕЛЫЕ НОЧИ

                               НОЧЬ ВТОРАЯ

     - Ну, вот и дожили! - сказала она мне, смеясь и пожимая мне обе руки.

     - Я здесь уже два часа; вы не знаете, что было со мной целый день!

     - Знаю, знаю... но к делу. Знаете, зачем я пришла? Ведь не вздор
болтать, как вчера. Вот что: нам нужно вперед умней поступать. Я обо всем
этом вчера долго думала.

     - В чем же, в чем быть умнее? С моей стороны, я готов; но, право, в
жизнь не случалось со мною ничего умнее, как теперь.

     - В самом деле? Во-первых, прошу вас, не жмите так моих рук;
во-вторых, объявляю вам, что я об вас сегодня долго раздумывала.

     - Ну, и чем же кончилось?

     - Чем кончилось? Кончилось тем, что нужно все снова начать, потому что
в заключение всего я решила сегодня, что вы еще мне совсем неизвестны, что
я вчера поступила как ребенок, как девочка, и, разумеется, вышло так, что
всему виновато мое доброе сердце, то есть я похвалила себя, как и всегда
кончается, когда мы начнем свое разбирать. И потому, чтоб поправить ошибку,
я решила разузнать об вас самым подробнейшим образом. Но так как
разузнавать о вас не у кого, то вы и должны мне сами все рассказать, всю
подноготную. Ну, что вы за человек? Поскорее - начинайте же, рассказывайте
свою историю.

     - Историю! - закричал я, испугавшись, - историю! Но кто вам сказал,
что у меня есть моя история? у меня нет истории...

     - Так как же вы жили, коль нет истории? - перебила она, смеясь.

     - Совершенно без всяких историй! так, жил, как у нас говорится, сам по
себе, то есть один совершенно, - один, один вполне, - понимаете, что такое
один?

     - Да как один? То есть вы никого никогда не видали?

     - О нет, видеть-то вижу, - а все-таки я один.

     - Что же, вы разве не говорите ни с кем?

     - В строгом смысле, ни с кем.

     - Да кто же вы такой, объяснитесь! Постойте, я догадываюсь: у вас,
верно, есть бабушка, как и у меня. Она слепая и вот уже целую жизнь меня
никуда не пускает, так что я почти разучилась совсем говорить. А когда я
нашалила тому назад года два, так она видит, что меня не удержишь, взяла
призвала меня, да и пришпилила булавкой мое платье к своему - и так мы с
тех пор и сидим по целым дням; она чулок вяжет, хоть и слепая; а я подле
нее сиди, шей или книжку вслух ей читай - такой странный обычай, что вот
уже два года пришпиленная...

     - Ах, боже мой, какое несчастье! Да нет же, у меня нет такой бабушки.

     - А коль нет, так ка'к это вы можете дома сидеть?..

     - Послушайте, вы хотите знать, кто я таков?

     - Ну, да, да!

     - В строгом смысле слова?

     - В самом строгом смысле слова!

     - Извольте, я - тип.

     - Тип, тип! какой тип? - закричала девушка, захохотав так, как будто
ей целый год не удавалось смеяться. - Да с вами превесело! Смотрите: вот
здесь есть скамейка; сядем! Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и -
начинайте же вашу историю! потому что, уж вы меня не уверите, у вас есть
история, а вы только скрываетесь. Во-первых, что это такое тип?

     - Тип? тип - это оригинал, это такой смешной человек! - отвечал я, сам
расхохотавшись вслед за ее детским смехом. - Это такой характер. Слушайте:
знаете вы, что такое мечтатель?

     - Мечтатель? позвольте, да как не знать? я сама мечтатель! Иной раз
сидишь подле бабушки и чего-чего в голову не войдет. Ну, вот и начнешь
мечтать, да так раздумаешься - ну, просто за китайского принца выхожу... А
ведь это в другой раз и хорошо - мечтать! Нет, впрочем, бог знает! Особенно
если есть и без этого о чем думать, - прибавила девушка на этот раз
довольно серьезно.

     - Превосходно! Уж коли раз вы выходили за богдыхана китайского, так,
стало быть, совершенно поймете меня. Ну, слушайте ... Но позвольте: ведь я
еще не знаю, как вас зовут?

     - Наконец-то! вот рано вспомнили!

     - Ах, боже мой! да мне и на ум не пришло, мне было и так хорошо...

     - Меня зовут - Настенька.

     - Настенька! и только?

     - Только! да неужели вам мало, ненасытный вы этакой!

     - Мало ли? Много, много, напротив, очень много, Настенька, добренькая
вы девушка, коли с первого разу вы для меня стали Настенькой!

     - То-то же! ну!

     - Ну, вот, Настенька, слушайте-ка, какая тут выходит смешная история.

     Я уселся подле нее, принял педантски-серьезную позу и начал словно
по-писаному:

     - Есть, Настенька, если вы того не знаете, есть в Петербурге довольно
странные уголки. В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое
светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое,
как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на все иным,
особенным светом. В этих углах, милая Настенька, выживается как будто
совсем другая жизнь, не похожая на ту, которая возле нас кипит, а такая,
которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше
серьезное-пресерьезное время. Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто
фантастического, горячо-идеального и вместе с тем (увы, Настенька!)
тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности
пошлого.

     - Фу! господи боже мой! какое предисловие! Что же это я такое услышу?

     - Услышите вы, Настенька (мне кажется, я никогда не устану называть
вас Настенькой), услышите вы, что в этих углах проживают странные люди -
мечтатели. Мечтатель - если нужно его подробное определение - не человек,
а, знаете, какое-то существо среднего рода. Селится он большею частию
где-нибудь в неприступном углу, как будто таится в нем даже от дневного
света, и уж если заберется к себе, то так и прирастет к своему углу, как
улитка, или, по крайней мере, он очень похож в этом отношении на то
занимательное животное, которое и животное и дом вместе, которое называется
черепахой. Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены,
выкрашенные непременно зеленою краскою, закоптелые, унылые и
непозволительно обкуренные? Зачем этот смешной господин, когда его приходит
навестить кто-нибудь из его редких знакомых (а кончает он тем, что знакомые
у него все переводятся), зачем этот смешной человек встречает его, так
сконфузившись, так изменившись в лице и в таком замешательстве, как будто
он только что сделал в своих четырех стенах преступление, как будто он
фабриковал фальшивые бумажки или какие-нибудь стишки для отсылки в журнал
при анонимном письме, в котором обозначается, что настоящий поэт уже умер и
что друг его считает священным долгом опубликовать его вирши? Отчего,
скажите мне, Настенька, разговор так не вяжется у этих двух собеседников?
отчего ни смех, ни какое-нибудь бойкое словцо не слетает с языка внезапно
вошедшего и озадаченного приятеля, который в другом случае очень любит и
смех, и бойкое словцо, и разговоры о прекрасном поле, и другие веселые
темы? Отчего же, наконец, этот приятель, вероятно недавний знакомый, и при
первом визите, - потому что второго в таком случае уже не будет и приятель
другой раз не придет, - отчего сам приятель так конфузится, так костенеет,
при всем своем остроумии (если только оно есть у него), глядя на
опрокинутое лицо хозяина, который в свою очередь уже совсем успел
потеряться и сбиться с последнего толка после исполинских, но тщетных
усилий разгладить и упестрить разговор, показать и с своей стороны знание
светскости, тоже заговорить о прекрасном поле и хоть такою покорностию
понравится бедному, не туда попавшему человеку, который ошибкою пришел к
нему в гости? Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро
уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало,
и кое-как высвобождает свою руку из жарких пожатий хозяина, всячески
старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное? Отчего
уходящий приятель хохочет, выйдя за дверь, тут же дает самому себе слово
никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак в сущности и
превосходнейший малый, и в то же время никак не может отказать своему
воображению в маленькой прихоти: сравнить, хоть отдаленным образом,
физиономию своего недавнего собеседника во все время свидания с видом того
несчастного котеночка, которого измяли, застращали и всячески обидели дети,
вероломно захватив его в плен, сконфузили в прах, который забился наконец
от них под стул, в темноту, и там целый час на досуге принужден
ощетиниваться, отфыркиваться и мыть свое обиженное рыльце обеими лапами и
долго еще после того враждебно взирать на природу и жизнь и даже на подачку
с господского обеда, припасенную для него сострадательною ключницею?

     - Послушайте, - перебила Настенька, которая все время слушала меня в
удивлении, открыв глаза и ротик, - послушайте: я совершенно не знаю, отчего
все это произошло и почему именно вы мне предлагаете такие смешные вопросы;
но что я знаю наверное, так то, что все эти приключения случились
непременно с вами, от слова до слова.

     - Без сомнения, - отвечал я с самою серьезной миной.

     - Ну, коли без сомнения, так продолжайте, - ответила Настенька, -
потому что мне очень хочется знать, чем это кончится.

     - Вы хотите знать, Настенька, что такое делал в своем углу наш герой,
или,лучше сказать, я, потому что герой всего дела - я, своей собственной
скромной особой; вы хотите знать, отчего я так переполошился и потерялся на
целый день от неожиданного визита приятеля? Вы хотите знать, отчего я так
вспорхнулся, так покраснел, когда отворили дверь в мою комнату, почему я не
умел принять гостя и так постыдно погиб под тяжестью собственного
гостеприимства?

     - Ну да, да! - отвечала Настенька, - в этом и дело. Послушайте: вы
прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так
прекрасно? А то вы говорите, точно книгу читаете.

     - Настенька! - отвечал я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от
смеха, - милая Настенька, я знаю, что я рассказываю прекрасно, но -
виноват, иначе я рассказывать не умею. Теперь, милая Настенька, теперь я
похож на дух царя Соломона, который был тысячу лет в кубышке, под семью
печатями, и с которого наконец сняли все эти семь печатей. Теперь, милая
Настенька, когда мы сошлись опять после такой долгой разлуки, - потому что
я вас давно уже знал, Настенька, потому что я уже давно кого-то искал, а
это знак, что я искал именно вас и что нам было суждено теперь свидеться, -
теперь в моей голове открылись тысячи клапанов, и я должен пролиться рекою
слов, не то я задохнусь. Итак, прошу не перебивать меня, Настенька, а
слушать покорно и послушно; иначе - я замолчу.

     - Ни-ни-ни! никак! говорите! Теперь я не скажу ни слова:

     - Продолжаю: есть, друг мой Настенька, в моем дне один час, который я
чрезвычайно люблю. Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела,
должности и обязательства и все спешат по домам пообедать, прилечь
отдохнуть и тут же, в дороге, изобретают и другие веселые темы, касающиеся
вечера, ночи и всего остающегося свободного времени. В этот час и наш
герой, - потому что уж позвольте мне, Настенька, рассказывать в третьем
лице, затем что в первом лице все это ужасно стыдно рассказывать, - итак, в
этот час и наш герой, который тоже был не без дела, шагает за прочими. Но
странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто несколько
измятом лице. Неравнодушно смотрит он на вечернюю зарю, которая медленно
гаснет на холодном петербургском небе. Когда я говорю - смотрит, так я лгу:
он не смотрит, но созерцает как-то безотчетно, как будто усталый или
занятый в то же время каким-нибудь другим, более интересным предметом, так
что разве только мельком, почти невольно, может уделить время на все
окружающее. Он доволен, потому что покончил до завтра с досадными для него
делами, и рад, как школьник, которого выпустили с классной скамьи к любимым
играм и шалостям. Посмотрите на него сбоку, Настенька: вы тотчас увидите,
что радостное чувство уже счастливо подействовало на его слабые нервы и
болезненно раздраженную фантазию. Вот он о чем-то задумался... Вы думаете,
об обеде? о сегодняшнем вечере? На что' он так смотрит? На этого ли
господина солидной наружности, который так картинно поклонился даме,
прокатившейся мимо него на резвоногих конях в блестящей карете? Нет,
Настенька, что' ему теперь до всей этой мелочи! Он теперь уже богат своею
особенною жизнью; он как-то вдруг стал богатым, и прощальный луч
потухающего солнца не напрасно так весело сверкнул перед ним и вызвал из
согретого сердца целый рой впечатлений. Теперь он едва замечает ту дорогу,
на которой прежде самая мелкая мелочь могла поразить его. Теперь "богиня
фантазия" (если вы читали Жуковского, милая Настенька) уже заткала
прихотливою рукою свою золотую основу и пошла развивать перед ним узоры
небывалой, причудливой жизни - и, кто знает, может, перенесла его
прихотливой рукою на седьмое хрустальное небо с превосходного гранитного
тротуара, по которому он идет восвояси. Попробуйте остановить его теперь,
спросите его вдруг: где он теперь стоит, по каким улицам шел? - он наверно
бы ничего не припомнил, ни того, где ходил, ни того, где стоял теперь, и,
покраснев с досады, непременно солгал бы что-нибудь для спасения приличий.
Вот почему он так вздрогнул, чуть не закричал и с испугом огляделся кругом,
когда одна очень почтенная старушка учтиво остановила его посреди тротуара
и стала расспрашивать его о дороге, которую она потеряла. Нахмурясь с
досады, шагает он дальше, едва замечая, что не один прохожий улыбнулся, на
него глядя, и обратился ему вслед и что какая-нибудь маленькая девочка,
боязливо уступившая ему дорогу, громко засмеялась, посмотрев во все глаза
на его широкую созерцательную улыбку и жесты руками. Но все та же фантазия
подхватила на своем игривом полете и старушку, и любопытных прохожих, и
смеющуюся девочку, и мужичков, которые тут же вечеряют на своих барках,
запрудивших Фонтанку (положим, в это время по ней проходил наш герой),
заткала шаловливо всех и все в свою канву, как мух в паутину, и с новым
приобретением чудак уже вошел к себе в отрадную норку, уже сел за обед, уже
давно отобедал и очнулся только тогда, когда задумчивая и вечно печальная
Матрена, которая ему прислуживает, уже все прибрала со стола и подала ему
трубку, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже совсем пообедал,
решительно проглядев, как это сделалось. В комнате потемнело; на душе его
пусто и грустно; целое царство мечтаний рушилось вокруг него, рушилось без
следа, без шума и треска, пронеслось, как сновидение, а он и сам не помнит,
что ему грезилось. Но какое-то темное ощущение, от которого слегка заныла и
волнуется грудь его, какое-то новое желание соблазнительно щекочет и
раздражает его фантазию и незаметно сзывает целый рой новых призраков. В
маленькой комнате царствует тишина; уединение и лень нежат воображение; оно
воспламеняется слегка, слегка закипает, как вода в кофейнике старой
Матрены, которая безмятежно возится рядом, в кухне, стряпая свой кухарочный
кофе. Вот оно уже слегка прорывается вспышками, вот уже и книга, взятая без
цели и наудачу, выпадает из рук моего мечтателя, не дошедшего и до третьей
страницы. Воображение его снова настроено, возбуждено, и вдруг опять новый
мир, новая, очаровательная жизнь блеснула перед ним в блестящей своей
перспективе. Новый сон - новое счастие! Новый прием утонченного,
сладострастного яда! О, что ему в нашей действительной жизни! На его
подкупленный взгляд, мы с вами, Настенька, живем так лениво, медленно,
вяло; на его взгляд, мы все так недовольны нашею судьбою, так томимся нашею
жизнью! Да и вправду, смотрите, в самом деле, как на первый взгляд все
между нами холодно, угрюмо, точно сердито... "Бедные!" - думает мой
мечтатель. Да и не диво, что думает! Посмотрите на эти волшебные призраки,
которые так очаровательно, так прихотливо, так безбрежно и широко слагаются
перед ним в такой волшебной, одушевленной картине, где на первом плане,
первым лицом, уж конечно, он сам, наш мечтатель, своею дорогою особою.
Посмотрите, какие разнообразные приключения, какой бесконечный рой
восторженных грез. Вы спросите, может быть, о чем он мечтает? К чему это
спрашивать! да обо всем... об роли поэта, сначала не признанного, а потом
увенчанного; о дружбе с Гофманом; Варфоломеевская ночь, Диана Вернон,
геройская роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Клара Мовбрай, Евфия
Денс, собор прелатов и Гус перед ними, восстание мертвецов в Роберте
(помните музыку? кладбищем пахнет!), Минна и Бренда, сражение при Березине,
чтение поэмы у графини В-й-Д-й, Дантон, Клеопатра ei suoi amanti, домик в
Коломне, свой уголок, а подле милое создание, которое слушает вас в зимний
вечер, раскрыв ротик и глазки, как слушаете вы теперь меня, мой маленький
ангельчик... Нет, Настенька, что ему, что ему, сладострастному ленивцу, в
той жизни, в которую нам так хочется с вами? он думает, что это бедная,
жалкая жизнь, не предугадывая, что и для него, может быть, когда-нибудь
пробьет грустный час, когда он за один день этой жалкой жизни отдаст все
свои фантастические годы, и еще не за радость, не за счастие отдаст, и
выбирать не захочет в тот час грусти, раскаяния и невозбранного горя. Но
покамест еще не настало оно, это грозное время, - он ничего не желает,
потому что он выше желаний, потому что с ним все, потому что он пресыщен,
потому что он сам художник своей жизни и творит ее себе каждый час по
новому произволу. И ведь так легко, так натурально создается этот
сказочный, фантастический мир! Как будто и впрямь все это не призрак!
Право, верить готов в иную минуту, что вся эта жизнь не возбуждения
чувства, не мираж, не обман воображения,а что это и впрямь действительное,
настоящее, сущее! Отчего ж, скажите, Настенька, отчего же в такие минуты
стесняется дух? отчего же каким-то волшебством, по какому-то неведомому
произволу ускоряется пульс, брызжут слезы из глаз мечтателя, горят его
бледные, увлаженные щеки и такой неотразимой отрадой наполняется все
существование его? Отчего же целые бессонные ночи проходят как один миг, в
неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в окна и
рассвет осветит угрюмую комнату своим сомнительным фантастическим светом,
как у нас, в Петербурге, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается
на постель и засыпает в замираниях от восторга своего
болезненно-потрясенного духа и с такою томительно-сладкою болью в сердце?
Да, Настенька, обманешься и невольно вчуже поверишь, что страсть настоящая,
истинная волнует душу его, невольно поверишь, что есть живое, осязаемое в
его бесплотных грезах! И ведь какой обман - вот, например, любовь сошла в
его грудь со всею неистощимою радостью, со всеми томительными мучениями...
Только взгляните на него и убедитесь! Верите ли вы, на него глядя, милая
Настенька, что действительно он никогда не знал той, которую он так любил в
своем исступленном мечтании? Неужели он только и видел ее в одних
обольстительных призраках и только лишь снилась ему эта страсть? Неужели и
впрямь не прошли они рука в руку столько годов своей жизни - одни, вдвоем,
отбросив весь мир и соединив каждый свой мир, свою жизнь с жизнью друга?
Неужели не она, в поздний час, когда настала разлука, не она лежала, рыдая
и тоскуя, на груди его, не слыша бури, разыгравшейся под суровым небом, не
слыша ветра, который срывал и уносил слезы с черных ресниц ее? Неужели все
это была мечта - и этот сад, унылый, заброшенный и дикий, с дорожками,
заросшими мхом, уединенный, угрюмый, где они так часто ходили вдвоем,
надеялись, тосковали, любили, любили друг друга так долго, "так долго и
нежно"! И этот странный, прадедовский дом, в котором жила она столько
времени уединенно и грустно с старым, угрюмым мужем, вечно молчаливым и
желчным, пугавшим их, робких, как детей, уныло и боязливо таивших друг от
друга любовь свою? Как они мучились, как боялись они, как невинна, чиста
была их любовь и как (уж разумеется, Настенька) злы были люди! И, боже мой,
неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим
небом, полуденным, жарким, в дивном вечном городе, в блеске бала, при громе
музыки, в палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море огней, на этом
балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла
свою маску и, прошептав: "Я свободна", задрожав, бросилась в его объятия, и
вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они в один миг забыли и
горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад в
далекой родине, и скамейку, на которой, с последним страстным поцелуем, она
вырывалась из занемевших в отчаянной муке объятий его... О, согласитесь,
Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь, как школьник, только
что запихавший в карман украденное из соседнего сада яблоко, когда
какой-нибудь длинный, здоровый парень, весельчак и балагур, ваш незваный
приятель, отворит вашу дверь и крикнет, как будто ничего не бывало: "А я,
брат, сию минуту из Павловска!" Боже мой! старый граф умер, настает
неизреченное счастие, - тут люди приезжают из Павловска!

     Я патетически замолчал, кончив мои патетические возгласы. Помню, что
мне ужасно хотелось как-нибудь через силу захохотать, потому что я уже
чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне уже
начинало захватывать горло, подергивать подбородок и что все более и более
влажнели глаза мои... Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня, открыв
свои умные глазки, захохочет всем своим детским, неудержимо веселым смехом,
и уже раскаивался, что зашел далеко, что напрасно рассказал то, что уже
давно накипело в моем сердце, о чем я мог говорить как по-писаному, потому
что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не удержался,
чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая,что меня поймут; но, к
удивлению моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку и с
каким-то робким участием спросила:

     - Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?

     - Всю жизнь, Настенька, - отвечал я, - всю жизнь, и, кажется, так и
окончу!

     - Нет, этого нельзя, - сказала она беспокойно, - этого не будет; этак,
пожалуй, и я проживу всю жизнь подле бабушки. Послушайте, знаете ли, что
это вовсе нехорошо так жить?

     - Знаю, Настенька, знаю! - вскричал я, не удерживая более своего
чувства. - И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром потерял все
свои лучшие годы! Теперь это я знаю, и чувствую больнее от такого сознания,
потому что сам бог послал мне вас, моего доброго ангела, чтоб сказать мне
это и доказать. Теперь, когда я сижу подле вас и говорю с вами, мне уж и
страшно подумать о будущем, потому что в будущем - опять одиночество, опять
эта затхлая, ненужная жизнь; и о чем мечтать будет мне, когда я уже наяву
подле вас был так счастлив! О, будьте благословенны, вы, милая девушка, за
то, что не отвергли меня с первого раза, за то, что уже я могу сказать, что
я жил хоть два вечера в моей жизни!

     - Ох, нет, нет! - закричала Настенька, и слезинки заблистали на глазах
ее, - нет, так не будет больше; мы так не расстанемся! Что такое два
вечера!

     - Ох, Настенька, Настенька! знаете ли, как надолго вы помирили меня с
самим собою? знаете ли, что уже я теперь не буду о себе думать так худо,
как думал в иные минуты? Знаете ли, что уже я, может быть, не буду более
тосковать о том, что сделал преступление и грех в моей жизни, потому что
такая жизнь есть преступление и грех? И не думайте, чтоб я вам
преувеличивал что-нибудь, ради бога, не думайте этого, Настенька, потому
что на меня иногда находят минуты такой тоски, такой тоски... Потому что
мне уже начинает казаться в эти минуты, что я никогда не способен начать
жить настоящею жизнию; потому что мне уже казалось, что я потерял всякий
такт, всякое чутье в настоящем, действительном; потому что, наконец, я
проклинал сам себя; потому что после моих фантастических ночей на меня уже
находят минуты отрезвления, которые ужасны! Между тем слышишь, как кругом
тебя гремит и кружится в жизненном вихре людская толпа, слышишь, видишь,
как живут люди, - живут наяву, видишь, что жизнь для них не заказана, что
их жизнь не разлетится, как сон, как видение, что их жизнь вечно
обновляющаяся, вечно юная и ни один час ее непохож на другой, тогда как
уныла и до пошлости однообразна пугливая фантазия, раба тени, идеи, раба
первого облака, которое внезапно застелет солнце и сожмет тоскою настоящее
петербургское сердце, которое так дорожит своим солнцем, - а уж в тоске
какая фантазия! Чувствуешь, что она наконец устает, истощается в вечном
напряжении, эта неистощимая фантазия, потому что ведь мужаешь, выживаешь из
прежних своих идеалов: они разбиваются в пыль, в обломки; если ж нет другой
жизни, так приходится строить ее из этих же обломков. А между тем чего-то
другого просит и хочет душа! И напрасно мечтатель роется, как в золе, в
своих старых мечтаниях, ища в этой золе хоть какой-нибудь искорки, чтоб
раздуть ее, возобновленным огнем пригреть похолодевшее сердце и воскресить
в нем снова все, что было прежде так мило, что трогало душу, что кипятило
кровь, что вырывало слезы из глаз и так роскошно обманывало! Знаете ли,
Настенька, до чего я дошел? знаете ли, что я уже принужден справлять
годовщину своих ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в
сущности никогда не бывало, - потому что эта годовщина справляется все по
тем же глупым, бесплотным мечтаниям, - и делать это, потому что и этих-то
глупых мечтаний нет, затем, что нечем их выжить: ведь и мечты выживаются!
Знаете ли, что я люблю теперь припомнить и посетить в известный срок те
места, где был счастлив когда-то по-своему, люблю построить свое настоящее
под лад уже безвозвратно прошедшему и часто брожу как тень, без нужды и без
цели, уныло и грустно по петербургским закоулкам и улицам. Какие все
воспоминания! Припоминается, например, что вот здесь ровно год тому назад,
ровно в это же время, в этот же час, по этому же тротуару бродил так же
одиноко, так же уныло, как и теперь! И припоминаешь, что и тогда мечты были
грустны, и хоть и прежде было не лучше, но все как-то чувствуешь, что как
будто и легче, и покойнее было жить, что не было этой черной думы, которая
теперь привязалась ко мне; что не было этих угрызений совести, угрызений
мрачных, угрюмых, которые ни днем, ни ночью теперь не дают покоя. И
спрашиваешь себя: где же мечты твои? и покачиваешь головою, говоришь: как
быстро летят годы! И опять спрашиваешь себя: что же ты сделал с своими
годами? куда ты схоронил свое лучшее время? Ты жил или нет? Смотри,
говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. Еще пройдут годы, и
за ними придет угрюмое одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за
ними тоска и уныние. Побледнеет твой фантастический мир, замрут, утонут
мечты твои и осыплются, как желтые листья с деревьев... О, Настенька! ведь
грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего
пожалеть - ничего, ровно ничего... потому что все, что потерял-то, все это,
все было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!

     - Ну, не разжалобливайте меня больше! - проговорила Настенька, утирая
слезинку, которая выкатилась из глаз ее. - Теперь кончено! Теперь мы будем
вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся.
Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала
учителя; но, право, я вас понимаю, потому что все, что вы мне пересказали
теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью. Конечно,
я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, - робко
прибавила она, потому что все еще чувствовала какое-то уважение к моей
патетической речи и к моему высокому слогу, - но я очень рада, что вы
совершенно открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете
что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после
за то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите
мне этот совет?

     - Ах, Настенька, - отвечал я, - я хоть и никогда не был советником, и
тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так
жить, то это будет как-то очень умно, и каждый друг другу надает премного
умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет? Говорите
мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не
полезу в карман.

     - Нет, нет! - перебила Настенька, засмеявшись, - мне нужен не один
умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век
свой любили меня!

     - Идет, Настенька, идет! - закричал я в восторге, - и если б я уже
двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!

     - Руку вашу! - сказала Настенька.

     - Вот она! - отвечал я, подавая ей руку.

     - Итак, начнемте мою историю!

                             ИСТОРИЯ НАСТЕНЬКИ

     - Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете, что у меня есть
старая бабушка...

     - Если другая половина так же недолга, как и эта... - перебил было я
засмеявшись.

     - Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то
я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же смирно.

     Есть у меня старая бабушка. Я к ней попала еще очень маленькой
девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать, что бабушка
была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях. Она же
меня выучила по-французски и потом наняла мне учителя. Когда мне было
пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили. Вот в это
время я и нашалила; уж что я сделала - я вам не скажу; довольно того, что
проступок был небольшой. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и
сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и
пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю
жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое
время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись - все подле
бабушки. Я было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть на мое
место Феклу. Фекла - наша работница, она глуха. Фекла села вместо меня;
бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге.
Ну, худо и кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила,
думая, что я все еще сижу смирно на месте. Фекла-то видит, что бабушка
спрашивает, а сама не слышит про что, думала, думала, что ей делать,
отстегнула булавку да и пустилась бежать...

     Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с
нею. Она тотчас же перестала.

     - Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, оттого что
смешно... Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее
все-таки немножко люблю. Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять
посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.

     Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушкин свой
дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же
старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин
новый жилец...

     - Стало быть, был и старый жилец? - заметил я мимоходом.

     - Уж конечно, был, - отвечала Настенька, - и который умел молчать
лучше вас. Правда, уж он едва языком ворочал. Это был старичок, сухой,
немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и
умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить
нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход. Новый жилец как
нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий. Так как он не торговался,
то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает "Что, Настенька, наш жилец
молодой или нет?" Я солгать не хотела: "Так, говорю, бабушка, не то чтоб
совсем молодой, а так, не старик". "Ну, и приятной наружности?" -
спрашивает бабушка

     Я опять лгать не хочу. "Да, приятной, говорю, наружности бабушка!" А
бабушка говорит: "Ах! наказанье, наказанье! Я это внучка, тебе для того
говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! поди, такой
мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!"

     А бабушке все бы в старину! И моложе-то она была в старину, и
солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину не так скоро кисли, -
все в старину! Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка
сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да только
так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а
потом совсем позабыла.

     Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату
обещали обоями оклеить. Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит:
"Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты. Я тотчас же вскочила,
вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пришпиленная; нет,
чтоб тихонько отшпилить, чтобы жилец не видал, - рванулась так, что
бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец все теперь узнал про
меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, - так
стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка
кричит: "Что ж ты стоишь?" - а я еще пуще... Жилец, как увидел, увидел, что
мне его стыдно стало, откланялся и тотчас ушел!

     С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да
потихоньку на всякий случай и отшпилю булавку. Только все был не он, не
приходил. Прошло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой, что у него
книг много французских и что все хорошие книги, так что можно читать; так
не хочет ли бабушка, чтоб я их ей почитала, чтоб не было скучно? Бабушка
согласилась с благодарностью, только все спрашивала, нравственные книги или
нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит, Настенька,
читать никак нельзя, ты дурному научишься.

     - А чему ж научусь, бабушка? Что там написано?

     - А! говорит, описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных
девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их
из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю
судьбы и они погибают самым плачевным образом. Я, - говорит бабушка, -
много таких книжек читала, и все, говорит, так прекрасно описано, что ночь
сидишь, тихонько читаешь. Так ты, говорит, Настенька, смотри, их не прочти.
Каких это, говорит, он книг прислал?

     - А все Вальтера Скотта романы, бабушка.

     - Вальтера Скотта романы! А полно, нет ли тут каких-нибудь шашней?
Посмотри-ка, не положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?

     - Нет, говорю, бабушка, нет записки.

     - Да ты под переплетом посмотри; они иногда в переплет запихают,
разбойники!..

     - Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.

     - Ну то-то же!

     Вот мы и начали читать Вальтер-Скотта и в какой-нибудь месяц почти
половину прочли. Потом он еще и еще присылал, Пушкина присылал, так что
наконец я без книг и быть не могла и перестала думать, как бы выйти за
китайского принца.

     Так было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим
жильцом на лестнице. Бабушка за чем-то послала меня. Он остановился, я
покраснела, и он покраснел; однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином
здоровье спросил и говорит: "Что, вы книги прочли?" Я отвечала: "Прочла".
"Что же, говорит, вам больше понравилось?" Я и говорю: "Ивангое да Пушкин
больше всех понравились". На этот раз тем и кончилось.

     Через неделю я ему опять попалась на лестнице. В этот раз бабушка не
посылала, а мне самой надо было за чем-то. Был третий час, а жилец в это
время домой приходил."Здравствуйте!" - говорит. Я ему: "Здравствуйте!"

     - А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой?

     Как он это у меня спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела,
застыдилась, и опять мне стало обидно, видно оттого, что уж другие про это
дело расспрашивать стали. Я уж было хотела не отвечать и уйти, да сил не
было.

     - Послушайте, говорит, вы добрая девушка! Извините, что я с вами так
говорю, но, уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра. У вас подруг
нет никаких, к которым бы можно было в гости пойти?

     Я говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та в Псков
уехала.

     - Послушайте, говорит, хотите со мною в театр поехать?

     - В театр? как же бабушка-то?

     - Да вы, говорит, тихонько от бабушки...

     - Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу. Прощайте-с!

     - Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал.

     Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой,
расспрашивал, что она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые, - да
вдруг и говорит: "А сегодня я было ложу взял в оперу; "Севильского
цирюльника" дают, знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и
остался билет на руках".

     - "Севильского цирюльника"! - закричала бабушка, - да это тот самый
"Цирюльник", которого в старину давали?

     - Да, говорит, это тот самый "Цирюльник", - да и взглянул на меня. А я
уж все поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!

     - Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на
домашнем театре Розину играла!

     - Так не хотите ли ехать сегодня? - сказал жилец. - У меня билет
пропадает же даром

     - Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего ж не поехать? А вот у
меня Настенька в театре никогда не была

     Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и
поехали. Бабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да,
кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы
никогда бы не собрались. Уж какое было впечатление от "Севильского
цирюльника", я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо
смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня
хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала. Ну, радость
какая! Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что
сделалась маленькая лихорадка и я всю ночь бредила о "Севильском
цирюльнике"

     Я думала, что после этого он все будет заходить чаше и чаще, - не
тут-то было. Он почти совсем перестал. Так, один раз в месяц, бывало,
зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Раза два мы опять потом
съездили. Только уж этим я была совсем недовольна. Я видела, что ему просто
жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и
ничего. Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и
читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке
что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу. Наконец, я похудела и чуть
было не стала больна. Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал
заходить; когда же мы встречались - все на той же лестнице, разумеется, -
он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж
сойдет совсем на крыльцо, а я все еще стою на половине лестницы, красная
как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с
ним повстречаюсь.

     Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам
приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что
должно ему опять уехать на год в Москву. Я, как услышала, побледнела и
упала на стул как мертвая. Бабушка ничего не заметила,а он, объявив, что
уезжает от нас, откланялся нам и ушел.

     Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и
решилась. Завтра ему уезжать, а я порешила, что все кончу вечером, когда
бабушка уйдет спать. Так и случилось. Я навязала в узелок все, что было
платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла
в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по лестнице. Когда же
отворила к нему дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя. Он думал, что я
привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах.
Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился. Когда
же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на
постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья. Он,
кажется, мигом все понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел
на меня, что во мне сердце надорвало.

     - Послушайте, - начал он, - послушайте, Настенька, я ничего не могу; я
человек бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же
мы будем жить, если б я и женился на вас?

     Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не
могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой
пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без
него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость - все разом говорило во
мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!

     Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял
меня за руку.

     - Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! - начал он тоже сквозь
слезы, - послушайте. Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии
жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только
одни вы можете составить мое счастье. Слушайте: я еду в Москву и пробуду
там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои. Когда ворочусь, и если вы меня
не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь же невозможно, я не
могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но, повторяю, если через год это
не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется - в том
случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас
каким-нибудь словом я не могу и не смею.

     Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке
не говорить об этом ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и
кончена вся моя история. Прошел ровно год. Он приехал, он уж здесь целые
три дня и, и...

     - И что же? - закричал я в нетерпении услышать конец.

     - И до сих пор не являлся! - отвечала Настенька, как будто собираясь с
силами, - ни слуху ни духу...

     Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг,
закрывшись руками, зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих
рыданий.

     Я никак не ожидал подобной развязки.

     - Настенька! - начал я робким и вкрадчивым голосом, - Настенька! ради
бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет ...

     - Здесь, здесь! - подхватила Настенька.- Он здесь, я это знаю. У нас
было условие, тогда еще, В тот вечер, накануне отъезда: когда уже мы
сказали все, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять,
именно на эту набережную. Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я
уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил... Он сказал,
что тотчас же по приезде придет к нам и если я не.откажусь от него, то мы
скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!

     И она снова ударилась в слезы.

     - Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? - закричал я, вскочив
со скамейки в совершенном отчаянии. - Скажите, Настенька, нельзя ли будет
хоть мне сходить к нему?..

     - Разве это возможно? - сказала она, вдруг подняв голову.

     - Нет, разумеется, нет! - заметил я, спохватившись.- А вот что:
напишите письмо.

     - Нет, это невозможно, это нельзя! - отвечала она решительно, но уже
потупив голову и не смотря на меня.

     - Как нельзя? отчего ж нельзя? - продолжал я, ухватившись за свою
идею. - Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и...Ах,
Настенька, это так! Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета.
Все это можно устроить! Вы же начали первый шаг - отчего же теперь...

     - Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...

     - Ах, добренькая моя Настенька! - перебил я, не скрывая улыбки, - нет
же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал. Да и по всему я
вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, - продолжал я, все
более и более восторгаясь от логичности собственных доводов и убеждений, -
он как поступил? Он себя связал обещанием. Он сказал, что ни на ком не
женится, кроме вас, если только женится; вам же он оставил полную свободу
хоть сейчас от него отказаться... В таком случае вы можете сделать первый
шаг, вы имеете право, вы имеете перед ним преимущество, хотя бы, например,
если б захотели развязать его от данного слова...

     - Послушайте, вы как бы написали?

     - Что?

     - Да это письмо.

     - Я бы вот как написал: "Милостивый государь..."

     - Это так непременно нужно - милостивый государь?

     - Непременно! Впрочем, отчего ж? я думаю...

     - Ну, ну! дальше!

     - "Милостивый государь!

     Извините, что я..." Впрочем, нет,не нужно никаких извинений! Тут самый
факт все оправдывает, пишите просто:

     "Я пишу к вам. Простите мне мое нетерпение; но я целый год была
счастлива надеждой; виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня
сомнения? Теперь, когда уже вы приехали, может быть, вы уже изменили свои
намерения. Тогда это письмо скажет вам, что я не ропщу и не обвиняю вас. Я
не обвиняю вас за то, что не властна над вашим сердцем; такова уж судьба
моя!

     Вы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на мои
нетерпеливые строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна,
что некому ни научить ее, ни посоветовать ей и что она никогда не умела
сама совладеть с своим сердцем. Но простите меня, что в мою душу хотя на
один миг закралось сомнение. Вы не способны даже и мысленно обидеть ту,
которая вас так любила и любит".

     - Да, да! это точно так, как я думала! - закричала Настенька, и
радость засияла в глазах ее. - О! вы разрешили мои сомнения, вас мне сам
бог послал! Благодарю, благодарю вас!

     - За что? за то, что меня бог послал? - отвечал я, глядя в восторге на
ее радостное личико.

     - Да, хоть за то.

     - Ах, Настенька! Ведь благодарим же мы иных людей хоть за то, что они
живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то,
что целый век мой буду вас помнить!

     - Ну, довольно, довольно! А теперь вот что, слушайте-ка: тогда было
условие, что как только приедет он, так тотчас даст знать о себе тем, что
оставит мне письмо в одном месте, у одних моих знакомых, добрых и простых
людей, которые ничего об этом не знают; или если нельзя будет написать ко
мне письма, затем что в письме не всегда все расскажешь, то он в тот же
день, как приедет, будет сюда ровно в десять часов, где мы и положили с ним
встретиться. О приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни
письма, ни его. Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя. Отдайте письмо мое
завтра вы сами тем добрым людям, о которых я вам говорила: они уже
перешлют; а если будет ответ, то сами вы принесете его вечером в десять
часов.

     - Но письмо, письмо! Ведь прежде нужно письмо написать! Так разве
послезавтра все это будет.

     - Письмо... - отвечала Настенька, немного смешавшись, - письмо...
но...

     Но она не договорила. Она сначала отвернула от меня свое личико,
покраснела, как роза, и вдруг я почувствовал в моей руке письмо,
по-видимому уже давно написанное, совсем приготовленное и запечатанное.
Какое-то знакомое, милое, грациозное воспоминание пронеслось в моей голове!

     - R, o - Ro, s, i - si, n, a - na, - начал я.

     - Rosina! - запели мы оба, я, чуть не обнимая ее от восторга, она,
покраснев, как только могла покраснеть, и смеясь сквозь слезы, которые, как
жемчужинки, дрожали на ее черных ресницах.

     - Ну, довольно, довольно! Прощайте теперь! - сказала она
скороговоркой. - Вот вам письмо, вот и адрес, куда снести его. Прощайте! до
свидания! до завтра!

     Она крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула как стрела,
в свой переулок. Я долго стоял на месте, провожая ее глазами.

     "До завтра! до завтра!" - пронеслось в моей голове, когда она скрылась
из глаз моих





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1501 сек.