Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

Анатолий Виноградов. - История молодого человека (Шатобриан и Бенжамен Констан)

Скачать Анатолий Виноградов. - История молодого человека (Шатобриан и Бенжамен Констан)

      Шатобриан  путешествовал.  Он  насмотрелся  в  американских  степях  на
чудеснейшие  картины  природы,  ознакомился с оригинальными бытовыми формами
Нового  света и, как собиратель насекомых, нанизал на иголки коллекцию своих
поэтических  образов.  Он  вволю  намечтался в огромных лесах и равнинах, на
охоте  с краснокожими, побывал на Ниагаре, в Огайо. Полгода продолжались его
скитания.  Его  впечатления  отслаивались,  забывался  утонченный  и грубый,
аристократический,  философский  и  ремесленный Париж. Уже наступили моменты
поэтической  кристаллизации  впечатлений.  Шатобриану  казалось,  что учение
Руссо  о  естественном  человеке,  иллюстрируется  наилучшим  образом жизнью
американских   дикарей,   что   простые,  естественные  законы  человеческих
отношений  могут  быть  до  конца исследованы и прочувствованы им в Америке,
когда  он на пути из Албании к Ниагаре очутился со своим проводником впервые
среди  леса, которого еще никогда не касался топор. Он был опьянен запахами,
зрелищем  мощной  природы, чувством независимости, чувством, которое было им
утеряно  со  времени  последних  впечатлений  от  охоты  в лесах Бретани под
влиянием  бурных  и  стремительных  парижских  впечатлений. Он шел от одного
дерева  к  другому  по  лесной целине и с каждым поворотом говорил сам себе:
"Какое  счастье,  здесь  нет  больших  дорог, нет городов, нет ни замков, ни
лачуг,  никаких  империй, никаких республик, никаких людей". И вот, когда он
упивался  этим одиночеством, зная, что указания опытного проводника не дадут
ему  сбиться  с  дороги, он увидел, на поляне человек двадцать татуированных
индейцев,  полунагих,  с  вороньими перьями на голове, с кольцами, продетыми
через нос. Они танцевали. Из-за деревьев слышались странные звуки. Шатобриан
приблизился  и  увидел  -  о,  ужас!  -  индейцы танцуют самую, обыкновенную
французскую  кадриль, а маленький, завитой, напудренный, в парике французик,
с  кисейными  манжетами,  отчаянно  пилит на скрипке, качая головой и в такт
притоптывая  ногами.  Это был поваренок французского генерала, завербованный
индейцами  в  качестве  штатного  увеселителя  с  платой бобровыми шкурами и
медвежьими  окороками.  И  тут "проклятая французская цивилизация> испортила
естественного  человека  Руссо.  Шатобриану  казалось,  что  нет  защиты  от
надвигающегося  ужаса  эпохи,  а  когда после полугодичных скитаний, подводя
итоги  на  одной  американской  ферме,  он  раздумывал о своей судьбе, серый
клочок  газеты,  попавшийся случайно на глаза, еще более его напугал: король
Людовик  XVI  пытался  бежать  из  Франции к враждебным армиям, собранным на
границе  королевства. Король отрешен от власти и под судом. На Марсовом поле
-  республиканская  демонстрация.  Во Франции провозглашена конституция. Все
это было так серьезно, что Шатобриан немедленно собрался во Францию, прервав
свое американское путешествие.
     В  январе 1792 года он высадился снова на французском берегу, проехал в
родную  Бретань,  застал  там подготовку контрреволюции, услышал плач отца и
жалобы  матери  на то, что они совершенно разорены и, поддавшись их уговору,
согласился  на брак с девушкой, принесшей ему богатое приданое. Исполнив эти
семейные  обязанности,  Шатобриан  поехал в Париж. Непонятные события крайне
его  взволновали.  Он  бросился к Мальзербу, всегда дававшему ему прекрасные
советы,  но  старый  друг  энциклопедистов  разводил  руками,  он был крайне
напуган,  он  говорил, что разыгрались стихии, что революция утратила разум,
ибо  на  сцену  выступила  "неразумная  масса",  и  когда  наш  американский
путешественник  осторожно  намекнул  Мальзербу  на  то, что у границ Франции
скопились войска, что принц французской крови сосредоточил в Кобленце отряды
роялистов,  Мальзерб  одобрительно  кивал  головой  и  дал  свое либеральное
благословение  Шатобриану  на  эмиграцию. Шатобриан уезжает. Через некоторое
время  его  видят  в  армии  Конде  "в  седьмой  Бретонской  роте, в мундире
королевского  голубого  цвета  с  горностаевыми отворотами". Но великолепное
зрелище  собственной  персоны не могло закрыть от Шатобриана безалаберности,
мотовства  легкомыслия  дворянской армии. Беспечное прожигание денег, игра в
карты,  песни  и  увеселения  были  главными  занятиями  контрреволюционного
лагеря.  Намеренно  подчеркивали,  не только сословную, но и внутрисословную
разницу   положений.  Дворянские  офицеры  с  древним  гербом  и  с  большим
богатством  пользовались преимуществам даже на аванпостах, а когда однажды в
контрреволюционном лагере появились суровые лица бретонских горожан в черных
одеждах  с  длинными  волосами  и  спокойно предложили принцам свой тысячный
отряд,  готовый  "умереть за бога и короля", тогда французские принцы первым
делом   поспешили   дать   этому   мещанскому  отряду  особую  обмундировку,
унизительно  отличавшую  этих  суровых  и упрямых буржуа внешними знаками от
чистокровных  дворянчиков  французской  контрреволюции. Шатобриан скучал. Он
записывал  свои  впечатления  лагерной  жизни,  но  чаще  всего его карандаш
заносил  на  бумагу  свежие  воспоминания путешествия в Америку. Офицеры его
полка  не  могли  придраться  к  его родословной, но их смешило литературное
увлечение дворянина, их смешил его слог, совсем не похожий на легкомысленную
и  пустую,  не  лишенную  изящества  болтовню салонов. Выразительные и яркие
характеристики   Шатобриана,   его  патетическая  меланхолия  в  рассказе  о
путешествиях  казались  им  смешными.  Поэт  не  находил  понимания  в среде
офицеров  и  оскорблялся,  когда  они  обрывали  куски рукописи, торчащие за
спиной из его военного ранца.
     Что  происходило  в  это  время  в  Париже?  После казни короля казнили
аристократов,  спекулянтов,  депутатов департамента Жиронды, пошедших против
воли  народа.  Вместо  старых  сантиментальных  романсов  распевали  огневую
марсельезу.  В Люксембургском саду щипали корпию для раненых отцов, братьев,
мужей. На перекрестках улиц кузнецы-ружейники раздували горны, ремонтировали
ружья  и пистолеты, оттачивали кинжалы, закаляли штыки. Кричали, что немцы у
ворот  Парижа,  показывали  манифест герцога Брауншвейгского, который клялся
сжечь революционный Париж. Люди в красных шапках торговали в лавках парадным
облачением  попов,  деревянными  золоченными  скипетрами с гербовыми лилиями
Бурбонов,  распродавали  пожитки  королевских  дворцов.  К кабачку Поршерона
подъезжали  ораторы  секции  на  ослах,  покрытых  напрестольными попонами и
стихарями, выпивали большими глотками вино из церковных дароносиц и поспешно
продолжали  путь.  Босоногие  мостовщики Парижа вскладчину покупали в тачках
уличных  сапожников  по  пятнадцати  пар  обуви,  выбирали уполномоченного и
посылали его с башмаками в Конвент с надписью - "для наших солдат". Все дело
в  том,  что на конфискованных землях эмигрантов освободившееся крестьянство
уже  собрало  урожай,  в  отобранных  давильнях  клали  под  пресс помещичий
виноград,  праздновали  посадку  деревьев  свободы.  Было  бурное  опьянение
свободой,   ждали  осуществления  предельных  человеческих  желаний.  Третье
сословие  ликовало,  и только публицисты вроде Дюфурни с горечью спрашивали,
почему  рабочий  люд, четвертое сословие, совершенно отстранено от выборов в
законодательные  органы?  Неужели  потому,  что  интересы  хозяев  и рабочих
противоположны?  И  в  эти-то  годы  европейские  монархи  вздумали задавить
французскую революцию. Массы ответили на это созданием армии, массы выделили
своих героев. Они отбросили интервентов от границ и двинулись дальше, неся с
собою  красивые  лозунги третьего сословия - "Свобода, равенство, братство".
Победы  были  связаны  с надеждой, однако, чем дальше разгоралась революция,
тем  не она встречала сопротивления внутри Франции. Надежды не сбывались! Но
уже  невозможно  было  остановить раскатившуюся колесницу войны. После казни
Робеспьера  начинается постепенный спад революционной волны. Мелкобуржуазные
революционеры  Конвента стремились ограничить накопление крупных капиталов в
руках  немногих.  Но  так  как  ни  один  закон,  ни  один декрет не касался
основного  социального  вопроса  о собственности на орудия производства и на
землю,  то  все  побочные  действия  мелкобуржуазных уравнителей оказывались
бесплодными.  Носорожья  кожа  крупной  буржуазии  нисколько  не страдала от
укусов Робеспьера и якобинцев, то есть самого крайнего, что дала Французская
революция.  В  силу  ее природы, молодые организации парижского пролетариата
были  с успехом разгромлены руками крупной буржуазии при попустительстве или
активном   содействии   мелкобуржуазных  революционеров.  Дворянские  земли,
конфискованные в национальный фонд, оцениваются настолько дорого, что только
крестьянин-кулак  или  торговец-горожанин может осуществить их покупку. Цены
на предметы первой необходимости тарифицируются так, что беднейшее население
городов  голодает.  В  этих  колебаниях курса распадается единство Конвента.
Группа  Робеспьера  гибнет  в  борьбе.  Освободившись  от  Робеспьера  и его
сторонников,  "болотистое" большинство Конвента идет двумя путями - борьба с
интервенциями  и  борьба  с  углублением  революции.  Эта последняя борьба с
запросами  масс  приводит  к  тому, что рабочие Сен-Антуанского предместья и
предместья  Сен-Марсо  вооружились  против  Конвента.  Генерал  Мену угрозой
артиллерийского  огня заставил их разоружиться. Но прошло немного времени, и
в 1795 году уже другая масса, именно двадцать пять тысяч роялистов, окружает
Конвент  с  угрозами  контрреволюции.  Того  же генерала Мену выслали против
монархистов,  но  тут  он  действовал  нерешительно,  он  отступил,  покинув
Конвент. На защиту Конвента выступил малоизвестный молодой генерал Бонапарт.
Он  разогнал  монархистов  и стяжал себе славу революционера. Вскоре Конвент
разошелся,  выпустив  предварительно закон о конституции III года Республики
(1795  г.). К этому времени ввели новый календарь, начавший летоисчисление с
1792  года,  разбивший  год  на десять месяцев, получивших имена из терминов
сельского  хозяйства и явлений природы. Месяцы разделили на декады, по три в
каждом.  Хотели  жить по-новому, вычисляли длину парижского меридиана, чтобы
дать точный метраж. Хотели свести к единству меры веса, длины и сыпучих тел,
искали  этого  единства  в  одной  десятимиллионной доле четверти меридиана,
проходящего  через  революционный  город.  В этом была гордость, был большой
пафос,   была   уверенность   в   победе!   Но  конституция,  названная  III
революционным  годом,  была  все-таки поворотом назад. Население, обладавшее
достатком, граждане, проживавшие на месте, а не скитавшиеся, как пролетарии,
почтенные  лица,  платившие  большие  налоги,  были допущены к выборам в две
палаты - Совет пятисот и Совет старейших, но чтобы быть избранным, надо быть
тридцатилетним  и  даже  старше.  Так,  вся  молодая  и горячая Франция, вся
пролетарская   и   бедняцкая   Франция   были   отстранены   от   участия  в
законодательстве  страны.  Исполнительная  власть  была поручена директорам,
пяти директорам, отсюда этот период называется - Директорией.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1143 сек.