Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

Скачать Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

     Итак, вот остальные беды нынешней кампании.
     1. Отсутствие судебного и надзорного контроля над органами порядка. Это
дает возможность  выдавать  за  мелкое  хулиганство  все что угодно -  любую
неприязнь,  ссору,  столкновение. Это  условие, при  котором  легко  сводить
личные счеты  и выживать соседа.  Это  практика  доносов и петиций.  Это суд
коммунальной   кухни   и   лестничной   клетки,   которая    называет   себя
общественностью. (Вот оно: "Давай, давай!")
     2.  Расширительное толкование законов: оно возвращает нас к юридическим
теориям Вышинского, к объективному вменению, к осуждению по аналогии.
     Пример тому - дела о тунеядцах. Все мы помним печальное дело Бродского.
Печальное хотя бы и по последствиям для  всех нас, по резонансу, который оно
вызвало  в мире. Не  очень  давно в "Известиях" писали  о  высылке из Москвы
такой  тунеядки: дочь  по уговору  сестер  и  братьев ушла с  работы,  чтобы
ухаживать  за  умирающей  матерью (рак).  Кроме этих двух  пожилых  женщин -
умирающей и  ухаживающей, в квартире никого  не было. И вот все-таки одну из
них оторвали от  смертного одра другой и угнали в Сибирь,  а другую оставили
умирать. Прокурорского протеста не  было.  Каждый умирает  в одиночку - вот,
наверно, мораль прокурора. И совсем недавно в "Литературной газете" появился
любопытный  материал.  "Общественность"  какого-то  дома  требовала  высылки
нескольких соседей: образ жизни их, их интересы, их знакомства не помещались
в сфере понимания этих  соседей. То же  формальное затруднение, что тунеядцы
эти каждое утро вскакивают в восемь часов и несутся  на службу, они обошли с
гениальной легкостью.  Одна старая общественница (вот  уж поистине "зловещая
старуха") вывела  такую формулу: "Они работой маскируют свое  тунеядство". И
для  кого-то, восседавшего  за  столом какого-то президиума,  это  оказалось
вполне убедительным. Вероятно,  он  был  просто раздавлен  железной логикой:
тунеядство скрываемо... А вот общественность  выявила, разглядела! От нее не
скроешься!
     И еще хуже: какой-то кандидат в массовой брошюре втолковывает читателю,
что тунеядец - это не тот, который вообще не работает, а тот, кто хочет мало
работать, а получать много. Логическое ударение, конечно, на слове "хочет" -
он хочет получать много.  Но  ведь под  эту  научную формулу можно подогнать
кого  угодно. Даже Федина и Фадеева! Ведь  обыватель  так про нас и говорит:
"Не захотел ты кирпичи таскать - стал ты бумагу марать".
     Об  указе  о  тунеядстве,  о  преступлении  странном,  ускользающем  от
определения, не только не вошедшем в Кодекс,  но и просто  не  упоминаемом в
нем  (все-таки слава нашим кодификаторам  - они  не  преступили этот рубеж),
стоило  бы  поговорить  отдельно.  И  конечно,  такой  разговор  обязательно
состоится в самом недалеком  будущем. Но сейчас я пишу как  раз не об  этом.
Сейчас я  пишу о том, что вполне ясное криминалистическое понятие проступка,
имеющего  четко  ограниченные  юридические  грани,  снова  на  наших  глазах
превращается  в  какую-то  туманность.  Все  неблаговидное,  с  чем надлежит
бороться,  предлагают  окрестить  хулиганством.  Так   кто-то  через  печать
советует всякое оскорбление считать хулиганством и дать право любому  тащить
в милицию обидчика. Не считаясь с обиженным. Повторяю - любому!  Вот что  не
только страшно, но и примечательно. Да разве любой может знать, что к  чему?
Разве могу я объяснить любому, почему я поссорился, скажем, с родственником,
с  другом,  с женой? А ведь он требует этого объяснения.  Он  в комнату  мою
лезет  и милиционера  с  собой ведет - я  начинаю их гнать, а милиционер уже
самописку вынул: "Молчите, вот свидетель, что вас обидели!" - "Да позвольте,
-  говорю я,  -  обидел, не обидел, это мое  дело. Кто  вас уполномочил быть
щепетильным  за  мой  счет?  Оставьте  нас  обоих в покое". А дежурный  (уже
дежурный  и уже в отделении) мне отвечает:  "Нет,  не оставим.  Докажите нам
сначала, что вы не трус, а  гордый советский человек. А вдруг  вы сукин сын?
Тогда мы  обязаны -  государство и общественность  - вас защитить. Мы  тебя,
дорогой  товарищ,   научим   "свободу  любить".  Мы  привьем  тебе   чувство
собственного достоинства. Воспитаем в духе нашего морального кодекса. Ах, вы
недовольны?! Ах, за вас заступаются, а вы еще недовольны?! А  ну-ка покиньте
помещение. Освободите, освободите помещение,  говорю  вам.  Повышаете голос?
Ну, тогда пройдемте". И  протокол: "Будучи доставлен в отделение  милиции, в
ответ на вопрос  дежурного о случившемся гражданин (фамилия,  имя, отчество)
позволил  себе...  Выражался...  по  адресу  (чин, фамилия)...  Оскорблял...
Грозил...  Говорил,  что  он..."  Подпись  общественности.  Рапорт  милиции.
Решение судьи - все! Сидите оба!
     Товарищи,  да ведь  это то  самое,  что Ленин  называл  "вогнать в  рай
дубиной".    Даже    преследование   за   такое   опаснейшее   преступление,
предусматривающее   смертную  казнь,  как  изнасилование,  во  всех  странах
возбуждается исключительно по иску  потерпевшей, а здесь  любой, услышав шум
за стеной, может тащить меня в милицию. И не как обидчика, а как обиженного.
Вот до чего дошла наша чуткость и любовь к человеку. Воистину: "Боже, избави
меня от друзей..."
     3. Третья особенность и беда таких дел заключается в упрощении судебной
процедуры. Ведь, по  существу, нет  ни  одной  судебной гарантии,  к  помощи
которой  мог бы прибегнуть арестованный или уже осужденный. В делах о мелком
хулиганстве   нет  ни   презумпции  невиновности,  ни  права  кассации,   ни
обязательного ознакомления с делом. А так как фактически они выведены из-под
прокурорского надзора,  то и бремя доказывания ложится на плечи обвиняемого.
То есть никаких обязательств у судьи Кочетовой передо мной, подсудимым, нет.
И мотивированного приговора тоже нет  - все заменяет печатный бланк. Вот как
я уже писал: "Расскажите, как дело было.  А впрочем, чего  там рассказывать,
садитесь и ждите конвоя. Следующий!"  Вероятно, в принципе возражать  против
упрощенности суда по делам мелким и повседневным не приходится, но учитывать
ее надо  обязательно. Ведь здесь  суд не  только  самая первая,  но  и самая
последняя инстанция.  Поэтому она не  столько суд, сколько  совесть,  честь.
Культура суда должна быть исключительно чиста и высока именно по этим делам.
А  ведь каждый  судебный  работник  знает,  какая беда ожесточить  человека,
поселить в нем неверие и безнадежность, и наплевательство.
     (Я  хочу  упомянуть об  одном очень тяжелом факте  моей  биографии. Мне
как-то очень долго  - лет 6 - пришлось  пробыть  среди власовцев,  не  среди
жертв - хотя, в общем-то, жертв было больше, - а, так сказать, среди волков.
Это были очень страшные и  закаленные в ненависти люди.  Целеустремленные  и
непримиримые. Так вот, добрая половина из  них в доверительных разговорах со
мной, когда я спрашивал их о  том, что же  они думали,  когда шли с Гитлером
или участвовали  в  том-то  и том-то, рассказывали  мне о чем-то  совершенно
подобном  -  о таких же судах и следствиях. И  абсолютно не обязательно, что
это были суды уголовные, с тяжелыми санкциями, - нет, это могло быть простое
школьное собрание, собрание  актива  и  общественности,  колхозное собрание,
милицейский протокол и  многое-многое  другое. Важно было одно,  и  это  они
подчеркивали всегда, - первая трещина в сознании появлялась не от вражеского
удара, а от пощечины, от плевка, от отсутствия государственной совести.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0475 сек.