Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

Скачать Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

     Оговариваюсь опять и сейчас же -  конечно, не одно это было причиной их
тяжелейшей  моральной катастрофы,  но  ведь  одной причины в  таких  случаях
никогда, как известно, и не бывает. Есть  ряд причин,  есть система  причин.
Совершите   над   человеком  одну   несправедливость,   большую,   циничную,
несмываемую,  и  иной  чуть  не с мазохическим удовольствием будет замечать,
коллекционировать  и  сам вызывать  на себя  удары.  Ему  нужно  обязательно
укрепить в своем сознании эту зудящую идефикс - все плохо, все ложь. Все как
есть. Вот так было  и в том случае, о котором я рассказываю.  И знаете,  кто
"поддакивал"?  Бывший прокурор города,  бывший следственный работник, бывший
судья.  Эти-то  уже  были  абсолютными  атеистами.  Они все грома выделывали
собственными руками и уже ровно  ни во что  божественное  не  верили.  Я  не
провожу, понятно, аналогии.  Но скажите, во что верят те блюстители закона и
порядка, которые  называют известную женщину неизвестной, вписывают дежурную
формулу  о  нецензурных выражениях  и  вообще ведут разговоры в  таком духе:
"Убивают - пусть убивают, стащим за ноги и похороним! Бьют? Мало тебя, сука,
бьют, тебя давно убить нужно".)
     Осуждение -  само по себе тяжелое наказание, его можно  выносить только
обоснованно,  оно должно доходить до сознания нарушителя. И по этой конечной
цели должно  равняться  все: милиция, суд, прокуратура, тюрьма. Если  они не
уяснили  себе этого,  пользы  от наказания нет  никакой. А у  нас чаще всего
никто не  понимает этого. И вот чего я боюсь еще -  не появилось ли у  нас в
юстиции уже то, что хирурги называют "привычным вывихом"? "Коленная  чашечка
времени  вывихнута  из своего  сустава", -  сказал  Гамлет Горацио по поводу
таких случаев.
     Район  -  сеть  переулков,  -  в  котором  я   живу,  узкий,  темный  и
страшноватый. Это Сретенка и Цветной бульвар.
     У этого района издавна плохая  слава. (Помните Чехова: "И как не стыдно
снегу падать в  этот  переулок!" Это про нас.) Скандалы и драки  с  темнотой
вспыхивают  почти ежедневно.  Но  попробуйте  отыскать милицию  -  где  там!
По-человечески это  понятно:  у хулиганов и ножи, и свинчатки, и  еще всякие
игрушки, и  живут они по соседству; да и вообще мало ли бывает соображений у
человека - не лезть на нож! Чувство долга?  Но план и без того выполняется и
перевыполняется,  рапорты-то  -  вот  они!  Ради них всех запечных тараканов
подобрали!  Совесть?   Но  она   ведь,   знаете,  сговорчивая,  доступная  к
убеждениям. Судьи? Но  этот рыцарь не  только  без страха, но и воистину без
сомнения -  он припечатает все, что ему  подсунут.  А  между тем,  если двое
получили одинаковое наказание, но один за дело, другой за так или за мелочь,
-  уважения  к  закону  не останется ни  у того, ни у другого. И  когда  они
повстречаются  на  нарах, то  -  повторяю  еще  раз  -  неловко  будет  себя
чувствовать  именно  невиновный.  И  камера  "грохотать"  будет  только  над
невиновным. "Я-то знаю, за что сижу" - в  тюрьме это очень гордые слова. Они
всегда бросаются в лицо "Фан Фанычам" и "Сидорам Поликарповичам"... А бритая
голова... ну что ж, она  тоже  под конец станет модой и бравадой. Хулиганы -
люди с фантазией. Они стиляги. Бритая  голова  скоро  будет тем  же,  что  и
сердце на руке или голая баба у причинного места "Человека".
     Наконец уже утро.  Вот  сидим на  нарах и обсуждаем все это. Нас  трое:
один - студент, другой - инженер и третий - я. Нас объединило то, что мы все
считаем  себя  попавшими  зазря  (оно и  вправду  так, в камере  только  два
человека признали себя  виновными). Сначала  над нами  попросту "грохотали":
нашли о чем рассуждать - о правде!  ("А ты  ее видел когда-нибудь? Ну, какая
она? Расскажи"), о законе ("Закон стоит 27 коп. и заперт у судьи  в шкафу").
Тут я вспоминаю опять  49-й  год ("Вот где  твоя  конституция,  - сказал мне
следователь Харкин и подергал ящик стола - он был заперт. - Видишь? Иной для
тебя  нет). Так вот,  сначала смеялись, шикали,  даже покрикивали совершенно
по-лагерному (и здесь есть "люди"): "А ну, кончай баланду". А потом все-таки
прислушались,  кое-кто из молодых  стал вздыхать: "Конечно, батя, вы вон там
сколько просидели, вы все обдумали. Вы если и неправду нам скажете, то разве
мы поймем". А под конец стали кое с чем и соглашаться.
     - Да ведь это хулиганье - самое-самое зло, - сказал мне один парень лет
тридцати. - Вот у меня  шурина ночью  шилом  ткнули  в поясницу,  так  какой
теперь из него мужик? Лежит без ног. И жена ему ни при чем.
     - А сидишь ты, - засмеялся кто-то. И он с горечью ответил:
     -  Так  мне и поделом, дураку,  знаю  я, кто это сделал, знаю, а вот не
пошел, побоялся.  Таких не больно  трогают. Возьмут и выпустят. А он  каждый
день мимо меня проходит и усмехается.
     Что ему ответил, я не помню, потому что припадок накрыл меня  внезапно.
Я вдруг почувствовал, что доски плывут, потом, что сердце у меня  раздалось,
поднялось  и  вот-вот  выпрыгнет через горло. Я  закричал  и будто подавился
криком.
     Сколько  времени прошло  -  опять-таки не знаю, но  очнулся  я снова от
крика, но уже  не от  своего. Орал молодой  парень, студент,  тот  самый,  с
которым мы только что толковали. Он стоял на нарах и потрясал кулаками.
     -  Тут  автомат, автомат  нужен!  - кричал  он.  - Больше ничем  тут не
сделаешь! Что с ними толковать попусту?
     Я открыл глаза и приподнялся. Мне дали руку, и я сел. Он сразу замолк и
наклонился надо мной.
     - Ну что, батя? - спросил он заботливо и тихо.
     - Ты не базарь, - сказал я.  - Тоже автоматчик  мне нашелся.  Тут  есть
какая-нибудь сестра?
     - Уже позвали, - сказал он быстро. - Побежала за каплями. Сейчас, батя,
придет. Вы лягте.
     Сестра  пришла  и капли принесла.  Это была обыкновенная валерьянка,  и
больше ничего. Я выпил и лег. Очень болели ребра, и я догадался, что это мне
делали искусственное дыхание - один разводил руки, другой ставил коленку  на
грудь  и давил. Я  эту  операцию  знаю  и  уважаю.  Когда-то  она была нашей
единственной скорой помощью, но в моем-то положении она, пожалуй, мне и ни к
чему.
     - Вот что, ребята,  - сказал я.  - Если мне опять  станет плохо, вы мне
больше  грудь  не ломайте,  а то вы меня совсем доконаете. Вы  сразу  зовите
врача.
     А сам соображаю - вот если бы мне  на полчаса выйти на улицу, хотя бы с
лопатой,  может, я и отдышался бы.  Но знаю, не возьмут, уж  больно я сейчас
дохлый.  Коридорный  мне утром так и  сказал! "Куда нам  такого, лежи! Нам и
нужно-то двоих - хлеб раздавать по камерам".




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1047 сек.