Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

Скачать Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

     * * *
     Женщину, которую я привел к себе  в комнату,  жильцы  нашего дома знают
уже лет  двадцать.  Едва я  лет  восемь  тому  назад  приехал в  этот дом  и
поселился   в   этой   квартире   (откуда  чуть  не  буквально   сбежал  мой
предшественник  -  поэт  Сидоренко), как  мне  рассказали: в  нашем  подвале
притон, там  живет  преступная  женщина. Она вечно пьяна.  У нее двое детей.
Было  четверо,  но  двоих из них она не  то подбросила,  не то придушила.  В
общем,  пропали дети.  В  подвале  пьют,  скандалят,  убивают.  На  пожарной
лестнице недавно повесился какой-то мужчина. Ее рук дело! И не повесился он,
а его повесили. В общем, не баба, а черт. Так мне рассказали соседи. В своей
жизни чертей я видел уже  предостаточно;  мест, "где вечно пляшут и поют", -
тоже. Поэтому даже интереса эта  "соблазнительница"  и ее  притон у меня  не
вызвали.  Познакомился  с ней лет через  пять и  совершенно  случайно: около
нашего  парадного  постоянно играли  две  девочки, и каждый раз,  проходя, я
давал им то гривенник, то конфетку, то печенье, то иллюстрированный  журнал,
то  детскую  книгу с  картинками.  Ведь они  с  такой  радостью  бежали  мне
навстречу и кричали: "Здравствуйте, дядя Юра!" Конечно, не всем  детям можно
что-то давать на  улице, не  каждой бы матери, верно, это понравилось бы. Но
этим  детям нужно  было все: и печенье,  и гривенник, и книжечка  Пушкина, и
даже просто ласковое слово, когда у меня не было с собой ничего. Я понял это
сразу.  Сколько  лет  было этим девочкам? Ну, наверно, пять  одной  и четыре
другой. Когда  им  исполнилось  лет  десять,  я как-то узнал  (мы  почему-то
никогда с ними о  жизни не разговаривали), что  они и есть дети той страшной
женщины, которую боятся жильцы и избегают "порядочные". Узнал я и ее фамилию
- Валентина Арутюньян. А потом она меня вдруг сама остановила на улице.
     Я увидел немолодую низенькую женщину, хромую, плохо  одетую, истощенную
и бледную (помните "Прачек" Архипова? Ту фигуру на переднем плане?), которой
иногда  даже и по  улице пройти  трудно,  так  она  хромает.  Это  было  так
разительно, что я  уже заинтересовался по-настоящему,  и отсюда началось мое
грехопадение: я спустился в подвал к "неприкасаемым".
     То был поистине страшный подвал. Страшный не своей нищетой и ветхостью,
а  каменным холодом. Все текло и сочилось. Не было даже отопления. Как можно
жить зимой здесь - я так не понимаю и до сих пор. Я не  хочу ни осуждать, ни
оправдывать эту  женщину, но все страшное оказалось ложью:  и убитые дети, и
повешенный, и разбой, и даже,  как ни странно, притон. Пьют здесь не больше,
чем везде в подвалах,  то есть все-таки порядочно. Заходят сюда тоже многие,
либо товарищи ее сожителя (или мужа, как хотите, я что-то вконец запутался в
этих  различиях), либо  подруги  самой  Валентины  Арутюньян (подруг  у  нее
достаточно),  либо  друзья и подруги  ее соседа. Когда-то  Арутюньян  жила в
хорошей  благоустроенной  квартире, у нее был отец, работник ответственный и
даже страшный (так  называемые  "старые чекисты", наверное,  помнят и сейчас
Никанорова Ивана Николаевича), была хорошая обстановка и хорошая жизнь. Одна
вещь   в   этой   низенькой,   постоянно   темной   комнате   (срезали  даже
электричество!) напоминает мне об этой поре: это то ли шкаф, то ли сервант -
старинный,  дубовый, дорогой,  с двумя медалями на обеих створках (по-моему,
Франциск II и Мария Стюарт). По словам Арутюньян (и это подтвердила старуха,
которой  лет  80 и которая присутствовала  при ее рождении), они  въехали  в
квартиру Дзержинского,  и отец  хорошо знал  Суслова. "Я постоянно сидела  у
него на коленях".  Так это или не  так - опять не знаю.  Но твердо  я усвоил
одно: вот была благополучная счастливая жизнь самой обыкновенной девушки, не
особенно хорошей  и  не  особенно плохой, а  потом посыпались  несчастье  за
несчастьем:  смерть  отца,  война,  смерть  мужа,   лагерь,  первый  ребенок
(выпустили, но мать не захотела прописать ее в своей квартире после  отбытия
наказания) и затем вот этот подвал и мужья... один, второй, третий.
     Я  не судья, не следователь, не милицейский работник, не социолог, а  в
данном случае я даже и не писатель. Я  только жилец третьего  этажа, который
однажды счел себя вправе  спуститься  в подвал. Все это и было  оскорблением
всей квартиры No 30. Несмываемым!
     Квартира в подвале имеет две комнаты, одна комната была на замке. Потом
мне как-то раз  удалось заглянуть туда. Уверяю вас, в то  время это была еще
настоящая квартира  среднего  служащего -  стоял шифоньер,  был  дешевенький
фарфор,  тахта, ковер, еще что-то такое. Так вот, когда я зашел впервые, эта
комната  была замкнута, в нее Арутюньян не пускали. В  ней числился какой-то
директор магазина. Но  легально (днем то есть) он спускался сюда раза  два в
год.  А потом  вдруг замок исчез и комната опустела. Владелец сбежал, фарфор
исчез, ковер содрали  -  пришла жена  и  все унесла.  Но  бежать-то директор
сбежал,  а  друзья-то его (ночные) остались.  У  таких людей друзей  сколько
угодно - друзей на выпивку, на  девочку, на преферанс, на развеселую ночку -
всего  этого я не застал  и  никогда  не  видел.  Но вот  с  дружками  этого
исчезнувшего жильца мне  вдруг пришлось столкнуться, и очень больно. Вот так
это вышло.
     Из Пятигорска ко мне  приехал мой знакомый, мы были с ним у Арутюньян -
для  разговора, к сожалению, с некоторых пор  моя квартира малоудобна (но об
этом  после). На второй  день нашей встречи мы шли по улице,  и меня позвала
девочка: "Дядя Юра, вас мама зовет". О том, что мы увидели, следовало бы, по
всей вероятности, писать словами милицейского протокола. Мой слог  с этим не
справится.
     "Комната оказалась  залитой кровью. На кровати лежала  женщина, зажимая
лицо платком, платок был в крови. Лицо женщины было разбито. При входе нашем
в комнату  она  вскочила с  кровати  и истерически  крикнула: "В той комнате
играют в карты - меня убивают,  спрячь меня, пожалуйста!" Так я  написал бы,
если был бы милиционером. А теперь вот от себя.
     Я  увел женщину к себе в квартиру. По дороге она мне  объяснила, что ее
избили друзья бывшего жильца. Сказала, что жилец где-то скрывается, а друзья
его ходят и требуют комнату на  ночь,  стол, чтобы резаться в карты, постель
для девочек, а главное, чтобы не было посторонних - и детей вон, вон, вон! -
так она мне рассказала.
     Верно, Арутюньян выполняла эти требования очень  долго. Но вот  в  этот
день она  почему-то  откaзалась.  Опять-таки почему - не знаю. И благородных
мотивов у  ней предполагать я не вправе. Но разбушевавшаяся кодла (выражаясь
по-лагерному, но иначе и  не скажешь),  решила ее проучить по тому же самому
тюремному  шакальему кодексу.  "Ах, не пустишь,  стерва!.."  Били ногами  на
кровати, свалили на  пол и  били там, саданули стамеской, резанули  ножом. В
общем, когда я и товарищ привели Арутюньян ко мне,  кровь капала с  нее, как
из  треснутой банки  вишневое варенье.  Сознаюсь, в первую минуту  я  просто
растерялся, мы стояли с товарищем и смотрели,  как женщина лежит на диване и
хлюпает, а  кровь у нее пузырится из носа. Потом я  сказал товарищу: "Ну вот
что! Ты побудь с ней, а я сбегаю за угол за  скобками в аптеку". (Что-что, а
сшивать такие  раны я  умею - Колыма научила.)  Но  когда я отворил дверь  в
коридор,  то  увидел перед своей комнатой  мяукающую и орущую массу  женщин.
Собрались все, кто был: портниха, жена шофера, дочка жены шофера. Я привел в
их квартиру женщину из подвала. Неприкасаемую! Зачем? Как я смел?
     - Но ее же убьют, - сказал я.
     - Ну и пусть убивают, - ответили мне, - туда ей и дорога.
     - Но я так не думаю, - сказал я.
     - Ах, не думаешь, - завизжала женщина.
     И тогда пришла милиция.
     Я ко многому привык и многое узнал за восемь лет, живя здесь.  Я узнал,
что  такое коммунальная  квартира,  я отлично  теперь  знаю, что  значит,  в
понимании моих соседей, "мой дом - моя крепость". Стоит только посмотреть на
запоры этой  крепости,  ее крючки, крюки,  замки, перевернутые так  и  эдак,
запертые просто и поставленные  на ребро, так, чтобы их нельзя  было открыть
после десяти часов ни  одним ключом (воров такие замки не остановят). Привык
я и  к крикам о том, что в квартиру (ко мне то есть) приходят неизвестные, а
кто их знает, что  за люди, что у меня, кроме книг и картин, воровать нечего
(какому дураку нужны  книги и картины, да  еще старые?).  А  у  них  и новые
платья, и горка хрусталя, и три чайных сервиза, и два сервиза обеденных. Так
что реакция квартиры,  вопли  ее у  дверей (а  иначе,  чем  воплями,  их  не
назовешь)  и даже  самый  приход милиции  меня  не удивили. Раз нажато "02",
издан вопль SOS - милиция обязана садиться и мчаться.
     Удивило и потрясло меня совершенно  другое. Когда  пришли милиционеры и
увидели в комнате  двух совершенно  трезвых растерянных мужчин и  хлюпающую,
как  говорят,  кровью умывающуюся  женщину,  то  они не  заинтересовались ни
избитой и порезанной, ни тем, кто ее резал, бил и истязал,  ни заявлением ее
о  том, что  в  подвале режутся  в карты и на полу  валяется финский  нож, а
совсем другим: жилец привел неизвестную, а сам собирается  куда-то  уходить.
Объяснить  я  ничего не мог  - не слушали.  Разговор милиция  начала в таком
тоне:
     - Что? Бьют? Да тебя давно убить надо.
     - Убивают? Ну что ж? Похороним!
     - В карты играют? Ладно, ладно, сама приваживала, а теперь плачешь.
     - Финский нож? Да на тебя и топора мало.
     В таком тоне и велся весь разговор. Тон благодушных подвыпивших парней,
"заводящих"  пьяного; разговор  санитара с сумасшедшим  о его миллионах. Ох,
эта непробиваемая броня служителей порядка. Эта  смешливость,  которая вдруг
нападает на работников милиции, когда их просят о помощи. Сколько я ее видел
и слышал! Сунуться опасно, говорить не о чем, вот начинают смеяться. А потом
еще эпатация:  обалделый обыватель отваливается сразу. Он уже ничего  понять
не  может. Напишу  только  о последнем  случае из  ряда очень-очень  многих,
которые мне пришлось наблюдать.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0961 сек.