Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

Скачать Юрий Домбровский. - Записки мелкого хулигана

     Все  смеются. Уж больно здорово  это  получается. Молодцы  милиционеры!
Молодец судья! Вот тебе и курорт! А меня возмущает нелепость положения. Как,
за  что,  почему?  Человек  получил  путевку,  ну,  поругался  с  женой, ну,
покричали  друг  на  друга,  все  может  быть, и жену  я  тоже  понимаю,  ей
действительно  обидно  -  муж  уезжает в  Сочи  (а  он,  наверно, ух,  какой
парень!),  а  она  остается  одна,  в  общем,  поругались.  Но  где же здесь
преступление?   При  чем   тут   указ,  милиция,   суд,  пятнадцать   суток,
Краснопресненская  пересылка, бритая голова -  в общем, ничего  не  поймешь,
какая-то сплошная нелепость.
     -  Да  ты бы  и рассказал, как  и  что, - говорю  я, хотя  уже понимаю,
насколько это беспомощно.  Опять смеются. Но уж не над ним, а  надо  мной. А
один с наслаждением рассказывает:
     - Тут ведь вот какой суд.  Судья меня спрашивает: "Ну, рассказывай, как
что было". А я говорю: "Да что же вам  рассказывать, когда вы уже проставили
пятнадцать суток". Засмеялся. "Ишь  ты, какой глазастый, ну  тогда садись на
лавку, жди. Следующий!" Им объяснишь, им, чертям, как раз объяснишь!
     Что им ничего не объяснишь, это  я уже понимаю, но и согласиться с этим
не могу.
     И еще мне подносят такую же историю. Рассказывает уже пожилой человек с
проседью.  Поссорился  с женой,  покричали, и  очутился  тут.  Жена потом  в
милицию, чуть не на коленях валялась: "Что ж мы с детьми есть-то будем? Ведь
у меня и  сейчас ни копейки в доме, а он тут еще пятнадцать суток просидит".
Ничего и слушать не хочет. Раз к нам попал, то...
     Этот уже озлоблен, он не говорит, а лает: "Да чтоб я теперь! С ней!.. С
этой стервой! Я  и  близко не подойду! Посадите  меня  -  все! Все! Она это,
сука, чует, - ходит, воет! Нет, нет! Я такой! Она знает! Я такой!"
     Вероятно, он и  действительно "такой". Говорит он  решительно  и как-то
очень  страшно.  Он  оскорблен до  глубины  души. Семья  разбита.  Да,  это,
кажется,  точно.  Но  говорить  с  ним очень тяжело.  Это  какая-то  злобная
конвульсия, припадок. Я поскорее отхожу.
     Меня  интересует  один человек.  Я  заметил его  еще  в  бане.  Обратил
внимание на  то, как он мылся, медленно-медленно проводил ладонями по  лицу,
словно творил намаз. Сейчас он сидит  на краю нар, опустив руки вдоль колен,
и  молчит. Он совершенно лысый,  не бритый,  а  именно лысый, и серый, хотя,
кажется,  лет  ему  не так уж  много. У него странная сосредоточенность.  Он
словно  к  чему-то  все  время   прислушивается,  примеривается,  во  что-то
вдумывается.  Я подождал удобный момент и, когда люди расползлись  по  нарам
или  же поползли к столу гонять  козла (в  камере  непрекращающийся грохот -
книг нет, на работу  не выводят, так вот нарезали из фанеры дощечек и гремят
ими  по  восемнадцать часов  в сутки), так когда все  разбрелись, я подсел к
нему и спросил: а он-то тут за что? Он ответил:
     - Жильцы сдали. Я спросил:
     - Скандалил?
     К  моему  удивлению,  он  кивнул  головой. А  вид у него был совсем  не
скандальный.
     - Что ж ты так?
     Он промолчал.  И опять  в  нем было что-то  очень странное, непонятное,
отсутствующее  -  словом,  что-то  очень  и  очень  свое.  И сидел  он здесь
по-особому - уверенно и стойко, как космонавт в кабине. А около угла рта все
время  держалась  и  не  спадала кривая складка  раздумья.  Это  при  полной
неподвижности.
     - И что, большой скандал был? - спросил я.
     - Да нет, не  особенно. Просто постучал  и покричал. Разозлился я тогда
очень. Ну пристают и пристают ко мне.
     - Почему же? Помолчал. Подумал.
     - Да не работаю я нигде, а выслать меня они не могут.
     - А почему ж не работаете?
     -  Да не берут. Посмотрят  документы  и  говорят:  нет, нам не надо.  Я
шизофреник.
     Он вдруг поднимает на  меня глаза,  и  вижу в них  что-то очень  мое  -
собственное, человечески скорбное.
     - А на пенсии  трудно,  очень трудно. Маленькая! Да и хранить  ее  я не
умею.  Обязательно  выманят,  возьмут  и  не  отдадут,  -  сказал,  смущенно
улыбнулся и опять ушел куда-то.
     Вот все эти двое или трое суток, как бы ни  кричали в  камере, о чем бы
ни спорили над ним и перед ним, как  бы его ни толкали  на бок, он сидел так
же тихо  и неподвижно, не доступный ничему и никому. Его толкнут,  он слегка
привалится на бок, растерянно потрет его, опять сядет  и думает что-то свое,
думает,  думает.  "Господи,  -  подумал  я,  -  так  неужели   они  и  этого
воспитывают? Хотят ему что-то  доказать? От чего-то остеречь? Да разве через
пятнадцать суток он будет иным?  Я знаю таких по лагерю. Они весь свой срок,
и пять, и  десять лет, проводили в таком же  полусне. Иногда накатит  на них
что-то, они вскочат, побегут, застучат, закричат, а  потом опять погружаются
в свою прежнюю муть. И снова для них и день - не день, и год - не год".
     А дышать  мне все труднее и труднее, камера к вечеру становится голубой
от  дыма.  На  верхней полке и вообще не  усидишь. И вот я  толкусь внизу  и
разговариваю с людьми. Мне хочется опросить как можно больше  человек. Почти
все преступления здесь одинаковы: ссора с соседом, ссора с женой, квартирные
склоки. Под  понятие  хулиганства ни одно из этих  дел не  подходит. Это все
больше казусы из той категории,  которые раньше  назывались "делами частного
иска". Один  жилец поссорился с  другим,  жена поругалась  с  мужем,  что-то
случилось в кухне над газовой плитой. Таких столкновений было сколько угодно
и до этого. Но вот  кто-то  из более  осведомленных скандалистов или соседей
понял, что  идет кампания, что милиция  заинтересована в том, чтобы  случаев
мелкого хулиганства сейчас было  указано в  сводках как можно больше (раньше
были  заинтересованы  как  раз  в  обратном),  и  позвонил в милицию. Пришел
милиционер, увел с  собой одного и объяснил другим, как и  что на  него надо
писать. А там рапорт (с обязательным "выражался нецензурно"), постановление,
пятнадцать суток. Обжалованию не подлежит. И все - сиди! И  еще я думаю, что
бумага все терпит и на ней все  цифры выглядят убедительно. А между тем что,
по существу, могут значить  хотя  бы такие строки сводки:  "Выявлено случаев
хулиганства  за  отчетный  период двести  двадцать пять случаев. Из  них сто
человек были привлечены к уголовной ответственности по 206-й, а сто двадцать
пять осуждены  на  разные  меры  наказания  согласно Указу от  19  декабря".
Согласимся сразу,  кто эти  сто,  -  понятно: над точностью  квалификации их
проступков трудились сначала следователи,  потом  прокуратура,  затем  суд и
защита; их  дела  направлялись  в  кассационные инстанции,  контролировались
прокурорским  надзором, так что они  не остались без защиты,  но  вот те сто
двадцать   пять,   осужденные   единолично,   не  защищенные   кассационными
инстанциями, не имеющие  права жаловаться, неведомые прокурору - они-то кто?
Насколько они виноваты? Да и виноваты ли вообще?  Кто это и как это выяснит?
А выяснить это нужно во что бы то ни стало, и даже не из-за  человечности, а
во имя  борьбы с тем  же  хулиганством  и мелким,  и крупным,  и самым-самым
крупным, граничащим с убийством и бандитизмом.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0378 сек.