Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Станислав Лем. - Маска

Скачать Станислав Лем. - Маска

      Я попыталась одолеть сопротивление: что же могло там быть? Руки у  меня
были  закрыты  жесткими кружевными рукавами -- ничего не разобрать. Тогда --
шея... Такие называют лебедиными. Голова, посаженная  на  ней  с  врожденной
естественной   грацией,   с   гордостью,  внушающей  почтение,  мочки  ушей,
полуприкрытых локонами, -- два упругих лепестка без украшений,  непроколотые
-- почему?  Я  касалась  лба, щек, губ. Их выражение, открытое мне кончиками
пальцев, снова меня обеспокоило. Оно было не таким, как мне  представлялось.
Чужим. Но отчего я могла быть чужой для себя, как не от болезни?
     Исподтишка,  как  маленький  ребенок,  замороченный  сказками, я все же
провела пальцами от запястья к локтю -- и ничего не поняла. Кончики  пальцев
сразу  онемели, будто мои сосуды и нервы что-то стиснуло, я тотчас вернулась
к прежним подозрениям: откуда я все знаю, зачем исследую себя,  как  анатом?
Это  не  дело  девушки:  ни  Ангелиты, ни светловолосой дуэньи, ни поэтичной
Тленикс. И в то же время я ощутила настойчивое успокаивающее внушение:  "Все
хорошо,  не  удивляйся  себе,  капризуля,  ты  была  немножко  не в себе, не
возвращайся туда, выздоравливай, думай лучше о назначенном  свидании..."  Но
все  же,  что  там  --  где  локти и запястья?.. Я нащупала под кожей как бы
твердый  комочек.  Набухший  лимфатический  узел?   Склеротическая   бляшка?
Невозможно.   Это   не   вязалось   с   моей  красотой,  с  ее  непогрешимым
совершенством. Но ведь затвердение там было: маленькое -- я его  прощупывала
только  при  сильном нажиме -- там, где щупают пульс, и еще одно -- на сгибе
локтя.
     Значит,  у  моего  тела  была  своя  тайна,  и  оно  своей  странностью
соответствовало  странности  духа, его страхам и самоуглубленности, и в этом
была правильность, соответствие, симметрия.  Если  там,  то  и  здесь.  Если
разум,  то  и  органы.  Если я, то и ты... Я и ты... Всюду загадки -- я была
измучена, сильная усталость разлилась по моему телу,  и  я  должна  была  ей
подчиниться. Уснуть, впасть в забытье -- в другой, освобождающий мрак. И тут
меня   вдруг  пронизала  решимость  назло  всему  устоять  перед  соблазном,
воспротивиться заключавшему меня ящику этой изящной кареты -- кстати, внутри
не столь уж изящной, -- и этой душонке рассудительной девицы, вдруг  слишком
далеко  зашедшей  в  своем умничанье! Протест против воплощенной красоты, за
которой  скрываются  тайные  стигматы.  Так  кто  же  я?  Сопротивление  мое
переросло  в буйство, в бешенство, от которого моя душа горела во мраке так,
что он, казалось, начал светлеть. Sed tamen potest esse totaliter  aliter...
-- что это, откуда? Дух мой? Gratia? Dominus meus?[6]
     Нет,  я  была  одна,  и я -- единая, сорвалась с места, чтобы ногтями и
зубами впиться в эти мягко устланные стены, рвала обивку, ее сухой,  жесткий
материал  трещал  у  меня в зубах, я выплевывала волокна вместе со слюной --
ногти сломаются, ну и ладно, вот так, не знаю, против  кого,  себя  или  еще
кого-то, только нет, нет, нет, нет...
     Что-то  блеснуло. Передо мной вынырнула из тьмы как бы змеиная головка,
но она  была  металлической.  Игла?  Да,  что-то  укололо  меня  в  бедро  с
внутренней  стороны, повыше колена: это была слабая недолгая боль, укол -- и
за ним ничто.
     Ничто.
     Сумрачный сад. Королевский парк с поющими фонтанами, живыми изгородями,
подстриженными на один манер, геометрия деревьев и кустов, лестницы, мрамор,
раковины, амуры. И мы вдвоем.  Банальные,  обыкновенные,  но  романтичные  и
полные  отчаяния.  Я  улыбалась ему, а на бедре носила знак. Меня укололи. И
теперь мой  дух,  против  которого  я  бунтовала,  и  тело,  которое  я  уже
ненавидела, получили союзника, -- правда, он оказался недостаточно искусным:
сейчас  я  уже не боялась его, а просто играла свою роль. Конечно, он все же
был настолько искусен, что сумел навязать мне ее изнутри, прорвавшись в  мою
твердыню.  Но  искусен  не совсем -- я видела его сети. Я не понимала еще, в
чем цель, но я уже ее увидела, почувствовала, а тому, кто увидел, уже не так
страшно, как тому, кто вынужден жить одними домыслами. Я так устала от своих
метаний, что даже белый день раздражал меня своей пасмурной торжественностью
и панорамой садов, предназначенных  для  лицезрения  его  величества,  а  не
зелени. Сейчас я предпочла бы этому дню ту мою ночь, но был день, и мужчина,
который  ничего  не  знал,  ничего  не  понимал,  жил  обжигающей  сладостью
любовного  помешательства,  наваждением,  насланным  мною  --  нет,   кем-то
третьим. Силки, западня, ловушка со смертельным жалом, и все это -- я? И для
этого  --  струи  фонтанов,  королевские  сады, туманные дали? Глупо. О чьей
погибели речь, о чьей смерти? Разве  не  достаточно  подставных  свидетелей,
старцев в париках, виселицы, яда? Что же ему еще? Отравленные интриги, какие
подобают королям?
     Садовники  в  кожаных фартуках, поглощенные куртинами всемилостивейшего
монарха, нас не замечали. Я молчала -- так мне  было  легче.  Мы  сидели  на
ступенях  огромной  лестницы,  сооруженной будто для гиганта, который сойдет
когда-нибудь с заоблачных высот только для  того  --  специально,  --  чтобы
воспользоваться  ею. Символы, втиснутые в нагих амуров, фавнов, силенов -- в
осклизлый, истекающий водой мрамор, -- были так же мрачны, как и серое  небо
над ними. Идиллическая пара -- прямо Лаура и Филон, но столько же здесь было
и от Лукреции!
     ...Я  очнулась  здесь,  б  этих  королевских  садах,  когда  моя карета
отъехала,  и  пошла  легко,  как  будто  только  что  выпорхнула  из  ванны,
источающей  душистый  пар,  и платье на мне было уже другое, весеннее, своим
затуманенным узором оно робко  напоминало  о  цветах,  намекало  на  девичью
честь,  окружало  меня  неприкосновенностью  Eos  Rhododaktilos[7], но я шла
среди блестящих от росы живых изгородей уже с клеймом на бедре,  к  которому
не  могла прикоснуться, да в этом и не было нужды, довольно того, что оно не
стиралось в памяти. Я была плененным  разумом,  закованным  уже  с  пеленок,
рожденным  в  неволе, и все-таки разумом. И поэтому, пока мой суженый еще не
появился и поблизости не было ни чужих ушей, ни той  иглы,  я,  как  актриса
перед  выходом  на  сцену,  пыталась пробормотать про себя те слова, которые
хотела сказать ему, и не знала, удастся ли мне их произнести при нем,  --  я
пробовала границы своей свободы, ощупью исследуя их при свете дня.
     Что  особенного  было  в этих словах? Только правда: сначала о перемене
грамматической формы, потом -- о множестве моих плюсквамперфектов, обо всем,
что я пережила, и о жале, усмирившем мой бунт. Отчего  я  хотела  рассказать
ему  все  -- из сострадания, чтобы не погубить его? Нет, ибо я его совсем не
любила. Но чтобы предать чужую, злую волю, которая нас  свела.  Ведь  так  я
скажу? Что хочу, пожертвовав собой, избавить его от себя -- как от погибели?




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1519 сек.