Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Иван Алексеевич Бунин - Суходол

Скачать Иван Алексеевич Бунин - Суходол

    III
 
   Как в Наталье, в ее крестьянской простоте, во всей  ее  прекрасной  и
жалкой душе, порожденной Суходолом, было очарование и в суходольской ра-
зоренной усадьбе.
   Пахло жасмином в старой гостиной с  покосившимися  полами.  Сгнивший,
серо-голубой от времени балкон, с которого, за отсутствием ступенек, на-
до было спрыгивать, тонул в крапиве, бузине, бересклете. В  жаркие  дни,
когда его пекло солнце, когда были отворены осевшие стеклянные  двери  и
веселый отблеск стекла передавался в тусклое овальное зеркало,  висевшее
на стене против двери, все вспоминалось нам фортепиано тети  Тони,  ког-
да-то стоявшее под этим зеркалом. Когда-то играла она на нем,  глядя  на
пожелтевшие ноты с заглавиями в завитушках, а  он  стоял  сзади,  крепко
подпирая талию левой рукой, крепко сжимая челюсти  и  хмурясь.  Чудесные
бабочки - и в ситцевых пестреньких платьицах, и в японских нарядах, и  в
черно-лиловых бархатных шалях - залетали в гостиную. И перед отъездом он
с сердцем хлопнул однажды ладонью по одной из них,  трепетно  замиравшей
на крышке фортепиано. Осталась только серебристая пыль. Но, когда девки,
по глупости, через несколько дней стерли ее, с тетей Тоней сделалась ис-
терика. Мы выходили из гостиной на балкон, садились на теплые доски -  и
думали, думали. Ветер, пробегая по саду, доносил до нас шелковистый  ше-
лест берез с атласно-белыми, испещренными чернью стволами и широко  рас-
кинутыми зелеными ветвями, ветер, шумя и шелестя, бежал с полей - и  зе-
лено-золотая иволга вскрикивала резко и радостно,  колом  проносясь  над
белыми  цветами  за  болтливыми  галками,  обитавшими  с  многочисленным
родством в развалившихся трубах и в темных чердаках, где пахнет  старыми
кирпичами и через слуховые окна полосами падает на бугры серо-фиолетовой
золы золотой свет; ветер замирал, сонно ползали пчелы по цветам у балко-
на, совершая свою неспешную работу, - и в тишине слышался только ровный,
струящийся, как непрерывный мелкий дождик, лепет серебристой листвы  то-
полей... Мы бродили по саду, забирались в глушь окраин. Там, на этих ок-
раинах, слившихся с хлебами, в прадедовской бане с провалившимся  потол-
ком, в той самой бане, где Наталья хранила украденное у Петра  Петровича
зеркальце, жили белые трусы. Как они мягко  выпрыгивали  на  порог,  как
странно, шевеля усами и раздвоенными губами, косили они далеко  расстав-
ленные, выпученные глаза на высокие татарки, кусты белены и заросли кра-
пивы, глушившей терн и вишенник! А в полураскрытой риге  жил  филин.  Он
сидел на перемете, выбрав место посумрачнее, торчком подняв уши, выкатив
желтые слепые зрачки - и вид у него был  дикий,  чертовский.  Опускалось
солнце далеко за садом, в море хлебов, наступал вечер, мирный  и  ясный,
куковала кукушка в Трошином лесу, жалобно звенели где-то над лугами  жа-
лейки старика-пастуха Степы... Филин сидел и ждал ночи. Ночью все  спало
- и поля, и деревня, и усадьба. А филин только и делал, что ухал и  пла-
кал. Он неслышно носился вкруг риги, по саду, прилетал к избе тети Тони,
легко опускался на крышу - и болезненно вскрикивал...  Тетя  просыпалась
на лавке у печки.
   - Исусе сладчайший, помилуй мя, - шептала она, вздыхая.
   Мухи сонно и недовольно гудели по потолку жаркой, темной избы. Каждую
ночь что-нибудь будило их. То корова чесалась боком  о  стену  избы;  то
крыса пробегала по отрывисто звенящим клавишам фортепиано и, сорвавшись,
с треском падала в черепки, заботливо складываемые тетей в угол; то ста-
рый черный кот с зелеными глазами поздно возвращался откуда-то  домой  и
лениво просился в избу; или же прилетал вот этот филин,  криками  своими
пророчивший беду. И тетя, пересиливая дремоту,  отмахиваясь  от  мух,  в
темноте лезших в глаза, вставала, шарила по лавкам, хлопала дверью -  и,
выйдя на порог, наугад запускала вверх, в звездное небо, скалку.  Филин,
с шорохом, задевая крыльями солому, срывался с крыши - и низко падал ку-
да-то в темноту. Он почти касался земли, плавно  доносился  до  риги  и,
взмыв, садился на ее хребет. И в усадьбу опять доносился  его  плач.  Он
сидел, как будто что-то вспоминая, - и вдруг испускал  вопль  изумления;
смолкал - и внезапно принимался истерически ухать, хохотать  и  взвизги-
вать; опять смолкал - и разражался стонами, всхлипываниями, рыданиями...
А ночи, темные, теплые, с лиловыми  тучками,  были  спокойны,  спокойны.
Сонно бежал и струился лепет сонных тополей. Зарница осторожно  мелькала
над темным Трошиным лесом - и тепло, сухо пахло дубом. Возле  леса,  над
равнинами овсов, на прогалине неба среди  туч,  горел  серебряным  треу-
гольником, могильным голубцом Скорпион...
   Поздно возвращались мы в усадьбу. Надышавшись росой, свежестью степи,
полевых цветов и трав, осторожно поднимались мы на  крыльцо,  входили  в
темную прихожую. И часто заставали Наталью на молитве перед образом Мер-
курия. Босая, маленькая, поджав руки,  стояла  она  перед  ним,  шептала
что-то, крестилась, низко кланялась ему, невидному в темноте,  -  и  все
это так просто, точно беседовала она с  кем-то  близким,  тоже  простым,
добрым, милостивым.
   - Наталья? - тихо окликали мы.
   - Я-с? - тихо и просто отзывалась она, прерывая молитву.
   - Что же ты не спишь до сих пор?
   - Да авось еще в могиле-с наспимся...
   Мы садились на коник, раскрывали окно; она стояла, поджав  руки.  Та-
инственно мелькали зарницы, озаряя темные горницы;  перепел  бил  где-то
далеко в росистой степи. Предостерегающе-тревожно  крякала  проснувшаяся
на пруде утка...
   - Гуляли-с?
   - Гуляли.
   - Что ж, дело молодое... Мы, бывалыча, так-то все ночи напролет  про-
гуливали... Одна заря выгонит, другая загонит...
   - Хорошо жилось прежде?
   - Хорошо-с...
   И наступало долгое молчание.
   - Чего это, нянечка, филин кричит? - говорила сестра.
   - Не судом кричит-с, пропасти на него нету. Хоть бы из ружья  постра-
щать. А то прямо жуть, все думается: либо к беде какой?  И  все  барышню
пугает. А она ведь до смерти пуглива!
   - А как захворала она?
   - Да известно-с: все слезы, слезы, тоска... Потом молиться  зачали...
Да все лютее с нами, с девками, да все сердитей с братцами...
   И, вспоминая арапники, мы спрашивали:
   - Не дружно, значит, жили?
   - Куда как дружно! А уж особливо после того, как заболели-то оне, как
дедушка померли, как вошли в силу молодые  господа  и  женился  покойник
Петр Петрович. Горячие все были - чистый порох!
   - А пороли дворовых часто?
   - Этого у нас и в заведенье не было-с. Я как провинилась-то! А и  бы-
ло-то всего-навсего, что приказали Петр  Петрович  голову  мне  овечьими
ножницами оболванить, затрапезную рубаху надеть да на хутор отправить...
   - А чем же ты провинилась?
   Но ответ далеко не всегда следовал прямой и скорый. Рассказывала  На-
талья порою с удивительной прямотой и тщательностью;  но  порою  запина-
лась, что-то думала; потом легонько вздыхала, и по голосу, не видя  лица
в сумраке, мы понимали, что она грустно усмехается:
   - Да тем и провинилась... Я ведь уж сказывала... Молода-глупа была-с.
"Пел на грех, на беду соловей во саду..." А, известно, дело мое было де-
вичье...
   Сестра ласково спросила ее:
   - Ты уж скажи, нянечка, стихи эти до конца.
   И Наталья смущалась.
   - Это не стихи-с, а песня... Да я ее и не упомню-с теперь.
   - Неправда, неправда!
   - Ну, извольте-с...
   И скороговоркой кончала:
   - "Как на грех, на беду..." То бишь: "Пел на грех, на беду соловей во
саду - песню томную... Глупой спать не давал - в ночку темную..."
   Пересиливая себя, сестра спрашивала:
   - А ты очень была влюблена в дядю? И Наталья тупо и кратко шептала:
   - Очень-с.
   - Ты всегда поминаешь его на молитве?
   - Всегда-с.
   - Ты, говорят, в обморок упала, когда тебя везли в Сошки?
   - В оморок-с. Мы, дворовые, страшные нежные были... жидки на  распра-
ву... не сравнять же с серым однодворцем! Как повез меня  Евсей  Бодуля,
отупела я от горя и страху... В городе чуть не задохнулась с непривычки.
А как выехали в степь, таково мне нежно да жалостно стало! Метнулся офи-
цер навстречу, похожий на них,- крикнула я, да и замертво! А пришедчи  в
себя, лежу этак в телеге и думаю: хорошо мне теперь, ровно в царстве не-
бесном!
   - Строг он был?
   - Не приведи господи!
   - Ну, а все-таки своенравнее всех тетя была?
   - Оне-с, оне-с. Докладываю же вам: их даже к угоднику возили.  Натер-
пелись мы страсти с ними! Им бы жить да поживать теперь, как надобно,  а
оне погордилися, да и тронулись... Как любил их Войткевич-то! Ну, да вот
поди ж ты!
   - Ну, а дедушка?
   - Те что ж? Те слабы умом были. А, конечно, и с ними случалось. Все в
ту пору были пылкие... Да зато прежние-то господа нашим братом не  брез-
говали. Бывалыча, папаша ваш накажут Герваську в обед, - энтого и следо-
вало! - а вечером, глядь, уж на дворне жируют, на балалайках с ним  жун-
дят...
   - А скажи,- он хорош был, Войткевич-то? Наталья задумывалась.
   - Нет-с, не хочу соврать: вроде калмыка был. А  сурьезный,  настойчи-
вый. Все стихи ей читал, все напугивал: мол, помру и приду за тобой...
   - Ведь и дед от любви с ума сошел?
   - Те по бабушке. Это дело иное, сударыня. Да и дом у нас  был  сумра-
чен, - не веселый, бог с ним. Вот извольте послушать мои глупые слова...
   И неторопливым шепотом начинала Наталья  долгое,  долгое  повествова-
ние...
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0967 сек.