Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Иван Алексеевич Бунин - Суходол

Скачать Иван Алексеевич Бунин - Суходол

    V
 
   С арапниками садились за стол уже после смерти дедушки, после бегства
Герваськи и женитьбы Петра Петровича, после того, как тетя Тоня, тронув-
шись, обрекла себя в невесты Иисусу сладчайшему, а Наталья  возвратилась
из этих самых Сошек. Тронулась же тетя Тоня и в ссылке побывала  Наталья
- из-за любви.
   Скучные, глухие времена дедушки сменились временами  молодых  господ.
Возвратился в Суходол Петр Петрович, неожиданно для всех вышедший в отс-
тавку. И приезд его оказался гибельным и для Натальи и для тети Тони.
   Они обе влюбились. Не заметили, как влюбились.  Им  казалось  сперва,
что "просто стало веселее жить".
   Петр Петрович повернул на первых порах жизнь в Суходоле на новый  лад
- на праздничный и барский. Он приехал с товарищем, Войткевичем,  привез
с собой повара, бритого алкоголика, с пренебрежением косившегося на  по-
зеленевшие рубчатые формы для желе, на грубые ножи, вилки. Петр Петрович
желал показать себя перед товарищем радушным, щедрым, богатым - и  делал
это неумело, по-мальчишески. Да он и был почти мальчиком, очень  неясным
и красивым с виду, но по натуре резким и жестоким, мальчиком  как  будто
самоуверенным, но легко и чуть не до слез смущающимся, а  потом  надолго
затаивающим злобу на того, кто смутил его.
   - Помнится, брат Аркадий, - сказал он за столом в первый же день сво-
его пребывания в Суходоле, - помнится, была у нас мадера недурная?
   Дедушка покраснел, хотел что-то сказать, но не  насмелился  и  только
затеребил на груди архалук. Аркадий Петрович изумился:
   - Какая мадера?
   А Герваська нагло поглядел на Петра Петровича и ухмыльнулся.
   - Вы изволили забыть, сударь, - сказал он Аркадию Петровичу,  даже  и
не стараясь скрыть насмешки. - У нас, и правда, девать некуда было  этой
самой мадеры. Да все мы, холопы, потаскали. Вино барское, а мы ее дуром,
заместо квасу.
   - Это еще что такое? - крикнул Петр Петрович, заливаясь своим  темным
румянцем. - Молчать!
   Дедушка восторженно подхватил.
   - Так, так, Петенька! Фора! - радостно, тонким голосом воскликнул  он
и чуть не заплакал. - Ты и представить себе не можешь, как он меня унич-
тожает! Я уж не однажды думал: подкрадусь и проломлю ему голову толкачом
медным... Ей-богу, думал! Я ему кинжал в бок по эфес всажу!
   А Герваська и тут нашелся.
   - Я, сударь, слышал, что за это больно наказывают, - возразил он, на-
супясь. - А то и мне все лезет в голову: пора барину в царство небесное!
   Говорил Петр Петрович, что после такого  неожиданно  дерзкого  ответа
сдержался он только ради чужого человека. Он сказал Герваське только од-
но: "Сию минуту выйди вон!" А потом даже устыдился своей горячности - и,
торопливо извиняясь перед Войткевичем, поднял на него с улыбкой те  оча-
ровательные глаза, который долго не могли забыть все знавшие Петра  Пет-
ровича.
   Слишком долго не могла забыть этих глаз и Наталья.
   Счастье ее было необыкновенно кратко - и кто бы мог думать, что  раз-
решится оно путешествием в Сошки, самым замечательным событием  всей  ее
жизни?
   Хутор Сошки цел и доныне, хотя уже давно перешел к тамбовскому купцу.
Это - длинная изба среди пустой равнины, амбар, журавль колодца и гумно,
вокруг которого бахчи. Таким, конечно, был хутор и в дедовские  времена;
да мало изменился и город, что на пути к нему из Суходола. А провинилась
Наташка тем, что, совершенно неожиданно для самой себя, украла складное,
оправленное в серебро, зеркальце Петра Петровича.
   Увидела она это зеркальце - и так была поражена красотой  его,-  как,
впрочем, и всем, что принадлежало Петру Петровичу,- что  не  устояла.  И
несколько дней, пока не хватились зеркальца, прожила ошеломленная  своим
преступлением, очарованная своей страшной тайной  и  сокровищем,  как  в
сказке об аленьком цветочке. Ложась спать, она молила Бога, чтобы скорее
прошла ночь, чтобы скорее наступило утро: празднично было в доме,  кото-
рый ожил, наполнился чем-то новым, чудесным с приездом красавца барчука,
нарядного, напомаженного, с высоким красным  воротом  мундира,  с  лицом
смуглым, но нежным, как у барышни; празднично было даже в прихожей,  где
спала Наташка и где, вскакивая с рундука на рассвете, она сразу  вспоми-
нала, что в мире - радость, потому что у порога стояли, ждали чистки та-
кие легонькие сапожки, что их впору было царскому сыну носить;  и  всего
страшнее и праздничнее было за садом, в заброшенной бане, где  хранилось
двойное зеркальце в тяжелой серебряной оправе, - за  садом,  куда,  пока
еще все спали, по росистым зарослям, тайком бежала Наташка, чтоб  насла-
диться обладанием своего сокровища, вынести его на порог,  раскрыть  при
жарком утреннем солнце и насмотреться на себя до головокруженья, а потом
опять скрыть, схоронить и опять бежать, прислуживать все утро  тому,  на
кого она и глаз поднять не смела, для кого она, в безумной надежде  пон-
равиться, и заглядывалась-то в зеркальце.
   Но сказка об аленьком цветочке кончилась скоро, очень  скоро.  Кончи-
лась позором и стыдом, которому нет имени, как думала Наташка...  Кончи-
лась тем, что сам же Петр Петрович приказал  остричь,  обезобразить  ее,
принаряжавшуюся, сурьмившую брови перед зеркальцем,  создавшую  какую-то
сладкую тайну, небывалую близость между ним и собой.  Он  сам  открыл  и
превратил ее преступление в простое воровство, в глупую проделку  дворо-
вой девчонки, которую, в затрапезной рубахе, с лицом, опухшим  от  слез,
на глазах всей дворни, посадили на навозную телегу и, опозоренную,  вне-
запно оторванную от всего родного, повезли на какой-то неведомый, страш-
ный хутор, в степные дали. Она уже знала: там, на хуторе, она должна бу-
дет стеречь цыплят, индюшек и бахчи; там она спечется на солнце, забытая
всем светом; там, как годы, будут долги степные дни, когда в зыбком  ма-
реве тонут горизонты и так тихо, так знойно, что спал  бы  мертвым  сном
весь день, если бы не нужно было слушать  осторожный  треск  пересохшего
гороха, домовитую возню наседок в горячей земле,  мирно-грустную  перек-
личку индюшек, не следить за набегающей сверху, жуткой тенью  ястреба  и
не вскакивать, не кричать тонким протяжным голосом:  "Шу-у!.."  Там,  на
хуторе, чего стоила одна  старуха-хохлушка,  получившая  власть  над  ее
жизнью и смертью и, верно, уже с нетерпением  поджидавшая  свою  жертву!
Единственное преимущество имела Наташка перед  теми,  которых  везут  на
смертную казнь: возможность удавиться. И только одно это и  поддерживало
ее на пути в ссылку, - конечно, вечную, как полагала она.
   На пути из конца в конец уезда чего только она не насмотрелась! Да не
до того ей было. Она думала или, скорее, чувствовала одно: жизнь  конче-
на, преступление и позор слишком велики, чтобы надеяться на  возвращение
к ней! Пока еще оставался возле нее близкий человек,  Евсей  Бодуля.  Но
что будет, когда он сдаст ее с рук на руки хохлушке, переночует и уедет,
навеки покинет ее в чужой стороне? Наплакавшись, она  захотела  есть.  И
Евсей, к удивлению ее, взглянул на это очень просто и, закусывая, разго-
варивал с ней так, как будто ничего не случилось. А потом она заснула  -
и очнулась уже в городе. И город поразил ее только скукой, сушью,  духо-
той да еще чем-то смутно-страшным, тоскливым, что похоже  было  на  сон,
который не расскажешь. Запомнилось за этот день  только  то,  что  очень
жарко летом в степи, что бесконечнее летнего дня и длиннее больших дорог
нет ничего на свете. Запомнилось, что есть места  на  городских  улицах,
выложенные камнями, по которым престранно гремит  телега,  что  издалека
пахнет город железными крышами, а среди площади, где отдыхали и  кормили
лошадь, возле пустых под вечер "обжорных" навесов, - пылью, дегтем, гни-
ющим сеном, клоки которого, перебитые с  конским  навозом,  остаются  на
стоянках мужиков. Евсей отпряг и поставил  лошадь  к  телеге,  к  корму;
сдвинул на затылок горячую шапку, вытер рукавом пот и,  весь  черный  от
зноя, ушел в харчевню. Он строго-настрого приказал Наташке "поглядывать"
и, в случае чего, кричать на всю площадь. И Наташка сидела, не двигаясь,
не сводила глаз с купола тогда только что построенного собора,  огромной
серебряной звездой горевшего где-то далеко за домами, -  сидела  до  тех
пор, пока не вернулся жующий, повеселевший Евсей и не  стал,  с  калачом
под мышкой, снова заводить лошадь в оглобли.
   - Припоздали мы с тобой, королевишна, маленько! - оживленно  бормотал
он, обращаясь не то к лошади, не то к Наташке. Ну, да авось  не  удавят!
Авось не на пожар... Я и назад гнать не стану, - мне, брат, барская  ло-
шадь подороже твоего хайла, - говорил он, уже разумея Демьяна. - Разинул
хайло: "Ты у меня смотри! Я, в случае чего,  догляжусь,  что  у  тебя  в
портках-то..." А-ах! - думаю... Взяла меня обида поперек живота! С меня,
мол, господа, и те еще не спускали порток-то... не тебе чета, чернон„бо-
му. - "Смотри!" - А чего мне смотреть? Авось не дурей тебя. Захочу  -  и
совсем не ворочусь: девку доправ-лю, а сам перекрещусь да потуда меня  и
видели... Я и на девку-то дивуюсь: чего, дура, затужила? Ай свет  клином
сошелся? Пойдут чумаки либо старчики какие мимо хуторя  -  только  слово
сказать: в один мент за Ростовым-батюшкой очутишься... А там  и  поминай
как звали!
   И мысль: "удавлюсь" - сменилась в стриженой голове Наташки  мыслью  о
бегстве. Телега заскрипела и закачалась. Евсей смолк и  повел  лошадь  к
колодцу среди  площади.  Там,  откуда  приехали,  опускалося  солнце  за
большой монастырский сад, и окна в желтом остроге, что стоял против  мо-
настыря, через дорогу, сверкали золотом. И вид  острога  на  минуту  еще
больше возбудил мысль о бегстве. Вона, и в бегах живут! Только вот гово-
рят, что старчики выжигают ворованным девкам и ребятам  глаза  кипяченым
молоком и выдают их за убогеньких, а чумаки завозят к морю и продают на-
гайцам... Случается, что и ловят господа своих  беглых,  забивают  их  в
кандалы, в острог сажают... Да авось и в остроге не быки, а мужики,  как
говорит Герваська!
   Но окна в остроге гасли, мысли путались, - нет, бежать еще  страшнее,
чем удавиться! Да смолк, отрезвел и Евсей.
   - Припоздали, девка, - уже беспокойно говорил он, вскакивая боком  на
грядку телеги.
   И телега, выбравшись на шоссе, опять затряслась, забилась, шибко заг-
ремела по камням... "Ах, лучше-то всего было бы назад повернуть ее, - не
то думала, не то чувствовала Наташка, - повернуть, доскакать до Суходола
- и упасть господам в ноги!" Но Евсей погонял. Звезды за домами  уже  не
было. Впереди была белая голая улица, белая мостовая, белые дома - и все
это замыкалось огромным белым собором под новым беложестяным куполом,  и
небо над ним стало бледно-синее, сухое. А там, дома, в это время уже ро-
са падала, сад благоухал свежестью, пахло из топившейся поварской; дале-
ко за равнинами хлебов, за серебристыми тополями на  окраинах  сада,  за
старой заветной баней догорала заря, а в гостиной были отворены двери на
балкон, алый свет мешался с сумраком в углах, и желто-смуглая, черногла-
зая, похожая и на дедушку и на Петра Петровича барышня поминутно  оправ-
ляла рукава легкого и широкого платья из  оранжевого  шелка,  пристально
смотрела в ноты, сидя спиной к заре, ударяя по желтым клавишам, наполняя
гостиную торжественно-певучими,  сладостно-отчаянными  звуками  полонеза
Огинского и как будто не обращая никакого внимания на стоявшего  за  нею
офицера - приземистого, темноликого, подпиравшего талию  левой  рукою  и
сосредоточенно-мрачно следившего за ее быстрыми руками...
   "У ней - свой, а у меня - свой", - не то думала,  не  то  чувствовала
Наташка в такие вечера с замиранием сердца и бежала в холодный, росистый
сад, забивалась в глушь крапивы и остро пахнущих, сырых лопухов и  стоя-
ла, ждала несбыточного, - того, что сойдет с балкона барчук,  пойдет  по
аллее, увидит ее и, внезапно свернув, приблизится к ней быстрыми  шагами
- и она не проронит от ужаса и счастья ни звука...
   А телега гремела. Город был вокруг, жаркий и вонючий, тот самый,  что
представлялся прежде чем-то волшебным. И Наташка с болезненным удивлени-
ем глядела на разряженный народ, идущий взад и вперед  по  камням  возле
домов, ворот и лавок с раскрытыми дверями... "И зачем поехал тут  Евсей,
- думала она, - как решился он греметь тут телегой?"
   Но проехали мимо собора, стали спускаться к мелкой реке по  ухабистым
пыльным косогорам, мимо черных кузниц, мимо  гнилых  мещанских  лачуг...
Опять знакомо запахло пресной теплой водой, илом, полевой вечерней  све-
жестью. Первый огонек блеснул вдали, на противоположной горе, в одиноком
домишке близ шлагбаума... Вот и  совсем  выбрались  на  волю,  переехали
мост, поднялись к шлагбауму - и глянула в глаза каменная, пустынная  до-
рога, смутно белеющая и убегающая в бесконечную  даль,  в  синь  степной
свежей ночи. И лошадь пошла мелкой рысцой, а миновав шлагбаум, и  совсем
шагом. И опять стало слышно, что тихо, тихо ночью и на земле и в  небе,-
только где-то далеко плачет колокольчик. Он плакал все слышнее, все  пе-
вучее и слился наконец с дружным топотом тройки, с ровным стуком бегущих
по шоссе и приближающихся колес... Тройкой правил вольный молодой ямщик,
а в бричке, уткнувши подбородок в шинель с капюшоном, сидел офицер.  По-
равнявшись с телегой, на мгновение поднял он голову -  и  вдруг  увидела
Наташка красный воротник, черные усы, молодые глаза, блеснувшие под кас-
кой, похожей на ведерко... Она вскрикнула, помертвела,  потеряла  созна-
ние...
   Озарила ее безумная мысль, что это Петр Петрович, и, по  той  боли  и
нежности, которая молнией прошла ее нервное дворовое сердце,  она  вдруг
поняла, чего она лишилась: близости к нему... Евсей кинулся поливать  ее
стриженую, отвалившуюся голову водой из дорожного жбана.
   Тогда она очнулась от приступа тошноты - и торопливо перекинула голо-
ву за грядку телеги. Евсей торопливо подложил под ее  холодный  лоб  ла-
донь...
   А потом, облегченная, озябнувшая, с мокрым  воротом,  лежала  она  на
спине и смотрела на звезды. Перепугавшийся Евсей молчал, думая, что  она
уснула, - только головой покачивал, - и погонял, погонял.  Телега  тряс-
лась и убегала. А девчонке казалось, что у нее нет тела,  что  теперь  у
нее - одна душа. И душе этой было "так хорошо, ровно  в  царстве  небес-
ном"...
   Аленьким цветочком, расцветшим в сказочных садах, была ее любовь.  Но
в степь, в глушь, еще более заповедную, чем глушь Суходола,  увезла  она
любовь свою, чтобы там, в тишине и одиночестве, побороть первые, сладкие
и жгучие муки ее, а потом надолго, навеки, до самой гробовой доски  схо-
ронить ее в глубине своей суходольской души.
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0972 сек.