Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Иван Алексеевич Бунин - Суходол

Скачать Иван Алексеевич Бунин - Суходол

    VI
 
   Любовь в Суходоле необычна была. Необычна была и ненависть.
   Дедушка, погибший столь же нелепо, как и убийца его, как и  все,  что
гибли в Суходоле, был убит в том же году. На Покров, престольный  празд-
ник в Суходоле, Петр Петрович назвал гостей - и очень волновался:  будет
ли предводитель, давший слово быть? Радостно, неизвестно чему волновался
и дедушка. Предводитель приехал - и обед удался на славу. Было и шумно и
весело, дедушке - веселее всех. Рано утром второго октября его нашли  на
полу в гостиной мертвым.
   Выйдя в отставку, Петр Петрович не скрыл, что он жертвует собою  ради
спасения чести Хрущевых, родового гнезда, родовой усадьбы. Не скрыл, что
хозяйство он "поневоле" должен взять в свои руки.  Должен  и  знакомства
завести, дабы общаться с наиболее просвещенными  и  полезными  дворянами
уезда, а с прочими - просто не порывать отношений. И сначала все в  точ-
ности исполнял, посетил даже всех  мелкопоместных,  даже  хутор  тетушки
Ольги Кирилловны, чудовищно-толстой старухи, страдавшей сонной  болезнью
и чистившей зубы нюхательным табаком. К осени уже никто не дивился,  что
Петр Петрович правит имением единовластно. Да он и вид имел уже не  кра-
савчика-офицера, приехавшего на побывку, а хозяина,  молодого  помещика.
Смущаясь, он не заливался таким темным румянцем, как прежде. Он выхолил-
ся, пополнел, носил дорогие архалуки, маленькие ноги свои баловал  крас-
ными татарскими туфлями, маленькие руки украшал кольцами с бирюзою.  Ар-
кадий Петрович стеснялся смотреть в его карие глаза, не знал,  о  чем  с
ним говорить, первое время во всем уступал ему и пропадал на охоте.
   На Покров Петр Петрович хотел очаровать всех до единого своим радуши-
ем, да и показать, что именно он первое лицо в доме. Но ужасно мешал де-
душка. Дедушка был блаженно-счастлив, но бестактен, болтлив  и  жалок  в
своей бархатной шапочке с мощей и в новом, не в меру широком синем каза-
кине, сшитом домашним портным. Он тоже вообразил себя радушным  хозяином
и суетился с раннего утра, устраивая какую-то глупую церемонию из приема
гостей. Одна половинка дверей из прихожей в залу никогда не открывалась.
Он сам отодвинул железные задвижки и внизу и вверху, сам придвигал  стул
и, весь трясясь, влезал на него; а распахнув двери,  стал  на  порог  и,
пользуясь молчанием Петра Петровича, замиравшего от стыда  и  злобы,  но
решившегося все претерпеть, не сошел с места до приезда последнего  гос-
тя. Он не сводил глаз с крыльца, - и на крыльцо пришлось отворить двери,
этого тоже будто бы требовал какой-то старинный обычай,  -  топтался  от
волнения, завидя же входящего, кидался ему  навстречу,  торопливо  делал
па, подпрыгивал, кидая ногу за ногу, отвешивал низкий поклон и, захлебы-
ваясь, всем говорил:
   - Ну, как я рад! Как я рад! Давненько ко  мне  не  жаловали!  Милости
прошу, милости прошу!
   Бесило Петра Петровича и то, что дедушка всем и каждому зачем-то док-
ладывал об отъезде Тонечки в Лунево, к Ольге Кирилловне. "Тонечка больна
тоской, уехала к тетеньке на всю осень" - что могли думать  гости  после
таких непрошеных заявлений? Ведь история  с  Войткевичем,  конечно,  уже
всем была известна. Войткевич, может статься, и  впрямь  имел  серьезные
намерения, загадочно вздыхая возле Тонечки, играя с ней в  четыре  руки,
глухим голосом читая ей "Людмилу" или говоря в мрачной задумчивости: "Ты
мертвецу святыней слова обручена..." Но Тонечка  бешено  вспыхивала  при
каждой его даже самой невинной попытке выразить свои чувства, -  поднес-
ти, например, ей цветок, - и Войткевич внезапно уехал. Когда  он  уехал,
Тонечка стала не спать по ночам, в темноте сидеть возле открытого  окна,
точно поджидая какого-то известного ей срока, чтобы вдруг  громко  зары-
дать - и разбудить Петра Петровича. Он долго лежал, стиснув зубы, слушая
эти рыдания да мелкий, сонный лепет тополей за окнами в темном саду, по-
хожий на непрестанный дождик. Затем шел успокаивать. Шли  успокаивать  и
заспанные девки, иногда тревожно прибегал дедушка. Тогда Тонечка начина-
ла топать ногами, кричать: "Отвяжитесь от меня, враги мои  лютые!"  -  и
дело кончалось безобразной бранью, чуть не дракой.
   - Да пойми же ты, пойми, - бешено шипел Петр Петрович, выгнав вон де-
вок, дедушку, захлопнув дверь и крепко  ухватясь  за  скобку,  -  пойми,
змея, что могут вообразить!
   - Ай! - неистово взвизгивала Тонечка. - Папенька, он  кричит,  что  я
брюхата!
   И, вцепившись себе в голову, Петр Петрович кидался вон из комнаты.
   Очень тревожил на Покров и Герваська: как  бы  не  нагрубил  при  ка-
ком-нибудь неосторожном слове.
   Герваська страшно вырос. Огромный, нескладный, но и самый видный, са-
мый умный из слуг, он тоже был наряжен в синий казакин, такие же шарова-
ры и мягкие козловые сапоги без каблуков. Гарусный лиловый платок  повя-
зывал его тонкую темную шею. Черные, сухие, крупные волосы  он  причесал
на косой ряд, но остричься под польку не пожелал'- подрубил их в кружок.
Брить было нечего, только два-три редких и жестких  завитка  чернело  на
его подбородке и по углам большого рта, про который  говорили:  "Рот  до
ушей, хоть завязочки пришей". Будылястый, очень широкий в плоской  кост-
лявой груди, с маленькой  головою  и  глубокими  орбитами,  тонкими  пе-
пельно-синими губами и крупными голубоватыми зубами,  он,  этот  древний
ариец, парс из Суходола, уже получил кличку: борзой. Глядя на его оскал,
слушая его покашливания, многие думали: "А скоро ты, борзой, издохнешь!"
Вслух же, не в пример прочим, величали молокососа Гервасием  Афанасьеви-
чем.
   Боялись его и господа. У господ было в характере то же, что  у  холо-
пов: или властвовать, или бояться. За дерзкий ответ дедушке в день  при-
езда Петра Петровича Герваське, к удивлению дворни, ровно ничего не  бы-
ло. Аркадий Петрович сказал ему кратко: "Положительно скотина ты, брат!"
- на что и ответ получил очень краткий: "Терпеть его не могу я, сударь!"
А к Петру Петровичу Герваська сам пришел: стал на порог и, по своей  ма-
нере, развязно осев на свои несоразмерно с туловищем длинные ноги в  ши-
рочайших шароварах, углом выставив левое колено, попросил, чтоб его  вы-
пороли.
   - Очень я грубиян и горячий, сударь, - сказал он  безразлично,  играя
черными глазищами.
   И Петр Петрович, почувствовав в слове "горячий" намек, струсил.
   - Успеется еще, голубчик! Успеется! - притворно-строго крикнул он.  -
Выйди вон! Я тебя, дерзкого, видеть не могу.
   Герваська постоял, помолчал. Потом сказал:
   - Есть на то воля ваша.
   Постоял еще, крутя жесткий волос на верхней губе, поскалил по-собачьи
голубоватые челюсти, не выражая на лице ни  единого  чувства,  и  вышел.
Твердо убедился он с тех пор в выгоде этой манеры - ничего  не  выражать
на лице и быть как можно более кратким в ответах. А Петр  Петрович  стал
не только избегать разговоров с ним, но даже в глаза ему смотреть.
   Так же безразлично, загадочно держался Герваська  и  на  Покров.  Все
сбились с ног, готовясь к празднику, отдавая  и  принимая  распоряжения,
ругаясь, споря, моя полы, чистя синеющим мелом  темное  тяжелое  серебро
икон, поддавая ногами лезущих в сенцы собак, боясь, что не застынет  же-
ле, что не хватит вилок, что пережарятся налевашники,  хворостики;  один
Герваська спокойно ухмылялся и говорил бесившемуся  Казимиру,  алкоголи-
ку-повару: "Потише, отец дьякон, подрясник лопнет!"
   - Смотри не напейся, - рассеянно, волнуясь из-за предводителя, сказал
Герваське Петр Петрович.
   - С отроду не пил, - как равному кинул ему Герваська. - Не антсресно.
   И потом, при гостях, Петр Петрович даже заискивающе  кричал  на  весь
дом:
   - Гервасий! Не пропадай ты, пожалуйста. Без тебя как без рук.
   А Герваська вежливейше и с достоинством отзывался:
   - Не извольте, сударь, беспокоиться. Не посмею отлучиться.
   Он служил, как никогда. Он вполне оправдывал слова  Петра  Петровича,
вслух говорившего гостям:
   - До чего дерзок этот дылда, вы и представить себе не можете! Но  по-
ложительно гений! Золотые руки!
   Мог ли он предположить, что роняет в чашу именно  ту  каплю,  которая
переполнит ее? Дедушка услыхал его слова. Он затеребил на груди  казакин
и вдруг через весь зал закричал предводителю:
   - Ваше превосходительство! Подайте руку помощи! Как к отцу,  прибегаю
к вам с жалобой на слугу моего! Вот на этого, на  этого  -  на  Гервасия
Афанасьева Куликова! Он на каждом шагу уничтожает меня! Он...
   Его прервали, уговорили, успокоили. Взволновался дедушка до слез,  но
его стали успокаивать так дружно и с таким почтением, конечно  насмешли-
вым, что он сдался и почувствовал  себя  опять  детски-счастливым.  Гер-
васька стоял у стены строго, с опущенными глазами и слегка поворотив го-
лову. Дедушка видел, что у этого великана чересчур мала голова, что  она
была бы еще меньше, если бы остричь ее, что затылок у него острый и  что
особенно много волос именно на затылке, - крупных, черных, грубо подруб-
ленных и образующих выступ над тонкой шеей. От загара, от ветра на охоте
темное лицо Герваськи местами шелушилось, было в бледно-лиловых  пятнах.
И дедушка со страхом и тревогой кидал взгляды на Герваську, но  все-таки
радостно кричал гостям:
   - Хорошо, я прощаю его! Только за это я не отпущу вас, дорогие гости,
целых три дня. Ни за что не отпущу! Особливо же прошу,  не  уезжайте  на
вечер. Как дело на вечер, я сам не свой: такая тоска, такая жуть!  Тучки
заходят, в Трошином лесу, говорят, опять двух французов  бонапартишкиных
поймали... Я беспременно помру вечером, - попомните мое слово! Мне  Мар-
тын Задека предсказал...
   Но умер он рано утром.
   Он настоял-таки: "ради него" много народу осталось ночевать; весь ве-
чер пили чай, варенья было страшно много и все разное, так что можно бы-
ло подходить и пробовать, подходить и пробовать; затем наставили столов,
зажгли столько спермацетовых свечей, что они отражались во  всех  зерка-
лах, и по комнатам, полным дыма душистого жуковского табаку, шума и  го-
вора, был золотистый блеск, как в церкви. Главное  же,  многие  ночевать
остались. И, значит, впереди был не только  новый  веселый  день,  но  и
большие хлопоты, заботы: ведь если бы не он, не Петр  Кириллыч,  никогда
не сошел бы так отлично праздник, никогда не было бы такого  оживленного
и богатого обеда.
   "Да, да, - волнуясь, думал дедушка ночью, скинув  казакин  и  стоя  в
своей спальне перед аналоем, перед зажженными на нем восковыми свечечка-
ми, глядя на черный образ Меркурия. - Да, да, смерть грешнику люта... Да
не зайдет солнце в гневе нашем!"
   Но тут он вспомнил, что хотел подумать что-то другое; горбясь и шепча
пятидесятый псалом, прошелся по комнате, поправил тлевшую на ночном сто-
лике курительную монашку, взял в руки Псалтирь  и,  развернув,  снова  с
глубоким, счастливым вздохом поднял глаза на безглавого святого. И вдруг
напал на то, что хотел подумать, и засиял улыбкой:
   - Да, да: есть старик - убил бы его, нет старика - купил бы его!
   Боясь проспать, не распорядиться о чем-то, он почти не спал.  А  рано
утром, когда в комнатах, еще не убранных и пахнувших табаком, стояла  та
особенная тишина, что бывает только после праздника, осторожно, на  босу
ногу вышел он в гостиную, заботливо поднял несколько мелков,  валявшихся
у раскрытых зеленых столов, и слабо ахнул от восторга, взглянув  на  сад
за стеклянными дверями: на яркий блеск холодной лазури, на  серебро  ут-
ренника, покрывшего и балкон и перила, на коричневую листву в голых  за-
рослях под балконом. Он отворил дверь и  потянул  носом:  еще  горько  и
спиртуозно пахло из кустов осенним тлением, но этот запах терялся в зим-
ней свежести. И все было  неподвижно,  успокоенно,  почти  торжественно.
Чуть показавшееся сзади, за деревней, солнце озаряло  вершины  картинной
аллеи, полуголых, осыпанных редким и мелким золотом,  белоствольных  бе-
рез, и прелестный, радостный, неуловимо-лиловатый тон был в этих белых с
золотом вершинах, сквозивших на лазури. Пробежала собака в холодной тени
под балконом, хрустя по сожженной морозом и точно солью осыпанной траве.
Хруст этот напомнил зиму - и, с удовольствием передернув плечами, дедуш-
ка вернулся в гостиную и, затаивая дыхание, стал  передвигать,  расстав-
лять тяжелую, рычащую по полу мебель, изредка поглядывая в зеркало,  где
отражалось небо. Вдруг неслышно и быстро вошел Герваська - без казакина,
заспанный, "злой, как черт", как он сам же про себя рассказывал потом.
   Он вошел и строго крикнул шепотом:
   - Тише ты! Чего лезешь не в свое дело?
   Дедушка поднял возбужденное лицо и, с той же  нежностью,  которая  не
покидала его весь вчерашний день и всю ночь, шепотом ответил:
   - Вот видишь, какой ты, Гервасий! Я простил тебя вчерась, а  ты,  за-
место благодарности барину...
   - Надоел ты мне, слюнтяй, хуже осени! - перебил Герваська. - Пусти.
   Дедушка со страхом взглянул на его затылок, еще более выступавший те-
перь над тонкой шеей, торчавшей из ворота белой рубахи,  но  вспыхнул  и
загородил собою ломберный стол, который хотел тащить в угол.
   - Ты пусти! - мгновение подумав, негромко крикнул он. - Это ты должен
уступить барину. Ты доведешь меня: я тебе кинжал в бок всажу!
   - А! - досадливо сказал Герваська, блеснув зубами, - и наотмашь  уда-
рил его в грудь.
   Дедушка поскользнулся на гладком дубовом полу, взмахнул  руками  -  и
как раз виском ударился об острый угол стола.
   Увидя кровь, бессмысленно-раскосившиеся глаза и разинутый  рот,  Гер-
васька сорвал с еще теплой дедушкиной шеи золотой образок и  ладанку  на
заношенном шнуре... оглянулся, сорвал и бабушкино обручальное  кольцо  с
мизинца... Затем неслышно и быстро вышел из гостиной - и как в воду  ка-
нул.
   Единственным человеком из всего Суходола, видевшим его  после  этого,
была Наталья.
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1097 сек.