Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Иван Алексеевич Бунин - Суходол

Скачать Иван Алексеевич Бунин - Суходол

    VIII
 
   У нее ноги отнялись от радости, когда,  выскочив  на  порог  накануне
Петрова дня, поняла она, что Бодуля - за нею, когда увидала она запылен-
ную, растрепанную суходолвскую телегу, увидала рваную шапку на  лохматой
голове Бодули, его выцветшую на солнце путаную бороду, его лицо, усталое
и возбужденное, до времени состарившееся и безобразное, даже  непонятное
какое-то в убожестве и несоразмерности черт, увидала  знакомого  кобеля,
тоже лохматого, имеющего какое-то сходство не только с  Бодулей,  но  со
всем Суходолом, - мутно-серого на спине, а  спереди,  с  груди,  с  гус-
то-опушенной шеи, точно прокопченного темным дымом курной избы.  Но  она
быстро овладела собою. Бодуля по пути домой плел, что в голову влезет, о
Крымской войне, то как будто радовался ей, то сокрушался, и Наташка рас-
судительно говорила:
   - Что ж, видно, надобно окоротить их, французов-то...
   Весь долгий день на пути к Суходолу прошел в жутком ощущении -  смот-
реть новыми глазами на старое, знакомое, переживать, приближаясь к  род-
ному углу, прежнюю самое себя, замечать  перемены,  узнавать  встречных.
При повороте в Суходол с большой дороги, на парах, заросших  сергибусом,
бегал третьяк жеребенок: мальчишка, став на веревочный повод  босой  но-
гой, уцепился за шею жеребенка и силился закинуть другую на спину, а же-
ребенок не давайся, бегал, тряс его. И Наташка  радостно  взволновалась,
признав в мальчишке Фомку Пантюхина. Повстречался  столетний  Назарушка,
сидевший в пустой телеге уже не по-мужичьи, а по-бабьи, - с прямо  вытя-
нутыми ногами, - с напряженно, высоко и слабосильно поднятыми плечами, с
бесцветными, жалко-грустными глазами, исхудевший до того, что "нечего  в
гроб положить", без шапки и в длинной ветхой рубахе, сизой от  золы,  от
постоянного лежания в печке. И опять содрогнулось сердце, - вспомнилось,
как года три тому назад добрейший и беззаботнейший Аркадий Петрович  хо-
тел пороть этого Назарушку, пойманного на огороде с хвостиком  редьки  и
плакавшего среди дворни, окружившей его, еле живого от страха, и с хохо-
том кричавшей:
   - Нет, дед, не калянься: видно, уж придется подгузники скидывать!  Не
минуешь!
   А как забилось сердце, когда увидала она выгон, ряд изб - и  усадьбу:
сад, высокую крышу дома, задние стены людских, амбаров, конюшен.  Желтое
ржаное поле, полное васильков,  вплотную  подходило  к  этим  стенам,  к
бурьянам, татаркам; чей-то белый в коричневых пятнах теленок тонул среди
овсов, стоял в них, объедая кисти. Все вокруг было мирно, просто, обычно
- все необычнее, все тревожнее становилось только в ее  уме,  который  и
совсем помутился, когда шибко покатила телега по широкому двору,  белев-
шему спящими борзыми, как погост камнями, когда, впервые после  двухлет-
него пребывания в избе, вошла она в прохладный дом, так знакомо пахнущий
восковыми свечами, липовым цветом,  буфетной,  казацким  седлом  Аркадия
Петровича, валявшимся на  лавке  в  прихожей,  опустевшими  перепелиными
клетками, висевшими над окном, - и робко взглянула на Меркурия,  перене-
сенного из дедушкиных покоев в угол прихожей...
   По-прежнему весело озарен был сумрачный зал солнцем, светившим из са-
да в маленькие окна. Цыпленок, неизвестно зачем попавший в дом, сиротли-
во пищал, бродя по гостиной. Липовый цвет сох и  благоухал  на  горячих,
ярких подоконниках... Казалось, - все старое, что окружало ее, помолоде-
ло, как всегда бывает это в домах после покойника. Во всем, во всем -  и
особенно в запахе цветов - чувствовалась часть ее собственной  души,  ее
детства, отрочества, первой любви. И жаль было выросших, умерших,  изме-
нившихся - самое себя, барышню. Выросли ее сверстники и сверстницы. Мно-
гие старики и старухи, качавшие от дряхлости головами и порою тупо  выг-
лядывавшие с порогов людских на мир божий, навсегда исчезли из этого ми-
ра. Исчезла Дарья Устиновна.  Исчез  дедушка,  так  по-детски  боявшийся
смерти, думавший, что смерть будет овладевать им медленно,  приуготовляя
его к страшному часу, и так неожиданно, молниеносно скошенный ее  косою.
И не верилось, что нет его, что под могильным бугром возле  церкви  села
Черкизова истлел именно он. Не верилось, что эта черная, худая,  востро-
носая женщина, то равнодушная, то бешеная, то тревожно-болтливая и  отк-
ровенная с ней, как с равной, то вырывающая ей волосы, - барышня  Тонеч-
ка. Непонятно было, почему хозяйствует в доме какая-то Клавдия Марковна,
маленькая, крикливая, с черными усиками... Раз робко заглянула Наташка в
ее спальню, увидала роковое зеркальце в серебряной оправе - и  сладостно
прихлынули к ее сердцу все ее прежние страхи, радости, нежность,  ожида-
ние стыда и счастья, запах росистых лопухов на вечерней заре...  Но  все
чувства, все помыслы затаивала, подавляла она в себе. Старая, старая су-
ходольская кровь текла в ней! Слишком пресный хлеб ела она с  того  суг-
линка, что окружал Суходол. Слишком пресную воду пила из тех прудов, что
изрыли ее деды в русле иссякнувшей речки. Не пугали ее изнуряющие  будни
- пугало необычное. Не страшила даже смерть; но в трепет приводили  сны,
ночная темнота, буря, гром и - огонь. Как ребенка  под  сердцем,  носила
она смутное ожидание каких-то неминуемых бед...
   Это ожидание старило ее. Да и неустанно внушала она себе,  что  моло-
дость миновала, во всем искала доказательства тому. И не сровнялось года
с приезда ее в Суходол, как уже  следа  не  осталось  от  того  молодого
чувства, с которым перешагнула она порог суходольского дома.
   Родила Клавдия Марковна. Федосью-птичницу произвели в няньки - и  Фе-
досья, женщина еще молодая, надела темное старушечье платье, стала  сми-
ренной, богобоязненной. Еще едва таращил молочные бессмысленные  глазки,
пускал пузырями слюну, беспомощно  падал  вперед,  одолеваемый  тяжестью
собственной головы, и свирепо орал новый Хрущев. А его уже называли бар-
чуком, - уже слышались из детской старые, старые причитания:
   - Вон он, вон он, старик-то с мешком... Старик,  старик!  Не  ходи  к
нам, мы не дадим тебе барчука, он не будет кричать...
   И Наташка подражала Федосье, считая себя тоже  нянькой  -  нянькой  и
подругой больной барышни. Зимой умерла Ольга Кирилловна - и она выпроси-
лась ехать со старухами, доживавшими свой век в  людских,  на  похороны,
ела там кутью, которая внушала ей отвращение своим пресным  и  приторным
вкусом, а воротясь в Суходол, с умилением рассказывала, что лежала бары-
ня "почесть совсем как живая", хотя даже старухи не решались глядеть  на
гроб с этим чудовищным телом.
   А весной привозили к барышне колдуна из села Чермашного,  знаменитого
Клима Ерохина, благообразного, богатого однодворца, с сивой большой  бо-
родой, с сивыми кудрями, расчесанными на прямой ряд, очень дельного  хо-
зяина и очень разумного, простого в речах обычно, но преображавшегося  в
волхва возле болящих. На редкость крепка и опрятна  была  его  одежда  -
поддевка из сермяги железного цвета, красная подпояска, сапоги. Хитры  и
зорки были его маленькие глаза, истово искал он ими  образа,  осторожно,
немного согнув свой ладный стан, входил он в дом, деловито начинал  раз-
говор. Говорил он сперва о хлебах, о дождях и засухе, потом долго, акку-
ратно пил чай, потом опять крестился и уже после всего этого, сразу  ме-
няя тон, спрашивал о болящем.
   - Зорька... темняет... пора, - говорил он таинственно.
   Барышню била лихорадка, она готова была  покатиться  в  судорогах  на
пол, когда, сидя в сумерках в спальне, ожидала она появления  на  пороге
Клима. С ног до головы была охвачена жутью  и  Наталья,  стоявшая  возле
нее. Стихал весь дом, - даже барыня набивала девками свою комнату и раз-
говаривала шепотом. Ни единого огня не смел никто зажечь, ни единого го-
лоса возвысить. У веселой Солошки, дежурившей в коридоре,  -  на  случай
зова, приказаний Клима, - мутилось в глазах и колотилось в горле сердце.
И вот он проходил мимо нее, развязывая на ходу платочек с какими-то кол-
довскими косточками. Затем из спальни раздавался в гробовой  тишине  его
громкий, необычный голос:
   - Встань, раба Божия!
   Затем показывалась его сивая голова из-за двери.
   - Доску, - кидал он безжизненно.
   И на доску, положенную на пол, ставили барышню,  с  выкатившимися  от
ужаса глазами, похолодевшую, как покойник. Уже так темно было, что  едва
различала Наталья лицо Клима. И вдруг он  зачинал  странным,  отдаленным
каким-то голосом:
   - Взыдет Филат... Окна откроет... Двери растворит... Кликнет  и  ска-
жет: тоска, тоска!
   - Тоска, тоска! - восклицал он с внезапной силой и грозной властью. -
Ты иди, тоска, во темные леса,- там твои мяста! На море,  на  окияне,  -
бормотал он глухой зловещей скороговоркой, - на море, на окияне, на ост-
рове Буяне лежит сучнища, на ей серая рунища...
   И чувствовала Наталья, что нет и не может быть  более  ужасных  слов,
чем эти, сразу переносящие всю ее душу куда-то на край дикого, сказочно-
го первобытно-грубого мира. И нельзя было не верить в силу  их,  как  не
мог не верить в нее и сам Клим, делавший порою прямо чудеса над  одержи-
мым недугом, - тот же Клим, что так просто и скромно говорил, сидя после
волхвования в прихожей, вытирая потный лоб платочком и опять  принимаясь
за чай:
   - Ну, теперь еще две зорьки осталось... Авось,  Бог  даст,  полегчает
маленько... Сеяли гречишку-то в нонешнем годе, сударыня?  Хороши,  гово-
рят, нонче гречихи! Дюже хороши!
   Летом ждали из Крыма хозяев. Но прислал Аркадий Петрович  "страховое"
письмо с новым требованием денег  и  вестью,  что  раньше  начала  осени
нельзя им вернуться - по причине небольшой, но требующей  долгого  покоя
раны Петра Петровича. Послали к пророчице Даниловне  в  Черкизово  спро-
сить, благополучно ли кончится болезнь. Даниловна  заплясала,  защелкала
пальцами, что, конечно, означало: благополучно. И барыня успокоилась.  А
барышне и Наталье не до них было. Барышне сперва полегчало. Но  с  конца
Петровок опять началось: опять тоска и такой страх гроз, пожаров  и  еще
чего-то, что она затаивала, что не до братьев ей было. Не до них стало и
Наталье. На каждой молитве она поминала Петра Петровича за здравие,  как
потом всю жизнь свою, до гробовой доски, поминала его за упокой. Но  ба-
рышня была ей уже ближе всех. И барышня все больше  заражала  ее  своими
страхами, ожиданиями бед - и тем, что держала она в тайне.
   Лето же было знойное, пыльное, ветреное, с каждодневными грозами.  По
народу бродили темные, тревожные слухи - о какой-то новой войне,  о  ка-
ких-то бунтах и пожарах. Одни говорили, что вот-вот отойдут  все  мужики
на волю, другие, что, напротив, будут с осени забривать в  солдаты  всех
мужиков поголовно. И, как водится, появились в несметном количестве бро-
дяги, дурачки, монахи. И барышня чуть не в драку лезла с  барыней  из-за
них, оделяла их хлебом, яйцами. Приходил Дроня, длинный, рыжий, не в ме-
ру оборванный. Был он просто пьяница, но играл блаженного. Он так задум-
чиво шел по двору прямо к дому, что стукался головой в стену и с радост-
ным лицом отскакивал.
   - Птушечки мои! - фальцетом вскрикивал он, подпрыгивая, изламывая все
тело и правую руку, делая из нее как бы щиток от солнца. - Полетели, по-
летели по поднебесью мои птушечки!
   И Наталья, подражая бабам, смотрела на него  так,  как  и  полагается
смотреть на божьих людей: тупо и жалостно. А барышня кидалась к  окну  и
кричала со слезами, жалким голосом:
   - Угодниче божий Дроние, моли Бога за мя, грешную!
   И при этом крике у Наташки глаза останавливались от страшных  предпо-
ложений.
   Ходил из села Кличина Тимоша Кличинский: маленький,  женоподобно-жир-
ный, с большими грудями, с лицом косого младенца, одуревшего и  задыхаю-
щегося от полноты, желтоволосый, в белой  коленкоровой  рубахе  и  коро-
теньких коленкоровых порточках. Торопливо, мелко и с носка ступал он ма-
ленькими налитыми ножками, приближаясь к крыльцу, и узенькие глазки  его
смотрели так, точно из воды выскочил он или спасся от неминуемой гибели.
   - Бяда! - бормотал он, задыхаясь. - Бяда...
   Его успокаивали, кормили, ждали от него чего-то. Но он молчал,  сопел
и жадно чавкал. А начавкавшись, опять вскидывал мешок за спину и тревож-
но искал свою длинную палку.
   - Когда ж еще придешь, Тимоша? - кричала ему барышня.
   И он отзывался тоже криком, нелепо высоким альтом, зачем-то  коверкая
отчество барышни:
   - О Святой, Лукьяновна!
   И жалостно вопила вослед ему барышня:
   - Угодниче божий! Моли Бога за мя, грешную, Марию Египетскую!
   Каждый день приходили отовсюду вести о бедах - о грозах и пожарах.  И
все возрастал в Суходоле древний страх огня. Чуть только начинало  мерк-
нуть песчано-желтое море зреющих хлебов под заходящей из-за усадьбы  ту-
чей, чуть только взвивался первый вихрь по выгону и тяжело  прокатывался
отдаленный гром, кидались бабы выносить на порог  темные  дощечки  икон,
готовить горшки молока, которым, как известно, скорей  всего  усмиряется
огонь. А в усадьбе летели в крапиву ножницы, вынималось страшное  завет-
ное полотенце, завешивались окна, зажигались дрожащими  руками  восковые
свечки... Не то притворялась, не то и впрямь заразилась страхом даже ба-
рыня. Прежде она говорила, что гроза - "явление природы". Теперь она то-
же крестилась и жмурилась, вскрикивала при молниях, а чтобы увеличить  и
свой страх, и страх окружающих, все рассказывала о какой-то необыкновен-
ной грозе, разразившейся в 1771-м году в  Тироле  и  сразу  убившей  сто
одиннадцать человек. А слушательницы подхватывали -  торопились  расска-
зать свое: то о ветле, дотла сожженной на большой дороге молнией,  то  о
бабе, пришибленной на днях в Черкизове громом,  то  о  какой-то  тройке,
столь оглушенной в пути, что вся она упала на колени... Наконец, к  этим
радениям пристрял некто Юшка, "провин„ный монах", как он называл себя.
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0935 сек.