Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Иван Алексеевич Бунин - Суходол

Скачать Иван Алексеевич Бунин - Суходол

    IX
 
   Родом Юшка был мужик. Но палец о палец не ударил он никогда,  а  жил,
где бог пошлет, платя за хлеб, за соль рассказами о своем полнейшем без-
делье и о своей "провинности". - "Я, брат, мужик, да умен и на горбатого
похож, - говорил он. - Что ж мне работать!"
   И правда, смотрел он как горбун - едко и умно, растительности на лице
не имел, плечи, по причине рахитизма грудной клетки, держал  приподняты-
ми, грыз ногти, пальцы его, которыми он поминутно закидывал назад  длин-
ные красно-бронзовые волосы, были тонки и сильны. Пахать показалось  ему
"непристойно и скучно". Вот он и пошел в Киевскую лавру, "подрос там"  -
и был изгнан  "за  провинность".  Тогда,  сообразив,  что  прикидываться
странником по святым местам, человеком, спасающим душу, - старо, а может
оказаться и неприбыльно, попробовал прикинуться иначе: не снимая подряс-
ника, стал открыто хвастаться своим бездельем и похотливостью, курить  и
пить сколько влезет, - он никогда не пьянел, - издеваться над  лаврой  и
пояснять, за что именно изгнан он оттуда, при посредстве непристойнейших
жестов и телодвижений.
   - Ну, известно, - рассказывал он  мужикам,  подмигивая,  -  известно,
сейчас меня, раба божья, за это за самое по шее. Я и закатился домой, на
Русь... Не пропаду, мол!
   И точно - не пропал: Русь приняла  его,  бесстыжего  грешника,  с  не
меньшим радушием, чем спасающих души: кормила, поила, пускала  ночевать,
с восторгом слушала его.
   - Так и зарекся ты навек работать? - спрашивали мужики, блестя глаза-
ми в ожидании едких откровенностей.
   - Черт меня теперь заставит работать! - отзывался Юшка. -  Набалован,
брат! Яровит я пуще козла лаврского. Девки эти самые, - мне бабы и даром
не надобны! - боятся меня до смерти, а любят. Да что ж! Я  и  сам  -хоть
куда: п„рушком не хорош, зато косточкой стро„н!
   Явившись в суходольскую усадьбу, он, как человек бывалый, прямо вошел
в дом, в прихожую. Там на лавке сидела Наташка, напевая: "Я мела, млада,
сенюшки, нашла себе сахарцу..." Увидев его, она в ужасе вскочила.
   - Да кто-й-то? - крикнула она.
   - Человек, - ответил Юшка, быстро оглядывая ее с ног до головы. - До-
ложи барыне.
   - Кто это? - крикнула и барыня из зала.
   Но Юшка в одну минуту успокоил ее: сказал, что  он  бывший  монах,  а
вовсе не беглый солдат, как она, верно, подумала, что он возвращается на
родину - и просит обыскать его, а затем разрешить ему переночевать,  от-
дохнуть немного. И так поразил своей прямотой барыню, что на  другой  же
день мог перебраться в лакейскую и стать совсем своим человеком в  доме.
Шли грозы, а он без устали забавлял хозяек рассказами,  придумал  забить
слуховые окна, чтобы обезопасить крышу  от  молний,  выбегал  под  самые
страшные удары на крыльцо, чтобы показать, как они не  страшны,  помогал
девкам ставить самовары. Девки косились на него, чувствуя  на  себе  его
быстрые, похотливые взгляды, но смеялись его шуткам, а Наташка,  которую
он уже не раз останавливал в темном коридоре быстрым шепотом:  "Влюбился
я в тебя, девка!" - глаз не смела на него поднять. Он был и гадок ей за-
пахом махорки, пропитавшим весь его подрясник, и страшен, страшен.
   Она уже твердо знала, что будет. Она спала одна,  в  коридоре,  возле
двери в спальню барышни, а Юшка уже отрубил  ей:  "Приду.  Хоть  зарежь,
приду. А закричишь - дотла вас сожгу". Но что пуще всего лишало ее  сил,
так это сознание, что  совершается  нечто  неминучее,  что  близко  осу-
ществление страшного сна ее, - в Сошках, про козла, - что, видно, на ро-
ду написано ей погибать вместе с барышней. Уже все понимали  теперь:  по
ночам вселяется в дом сам дьявол. Все понимали, что именно, помимо  гроз
и пожаров, с ума сводило барышню, что заставляло ее сладко и  дико  сто-
нать во сне, а затем вскакивать с такими ужасными воплями, перед которы-
ми ничто самые оглушительные удары грома. Она  вопила:  "Змий  эдемский,
иерусалимский душит мя!" А кто же этот змий, как не черт, не  тот  самый
козел, что входит по ночам к женщинам и девушкам? И есть ли  что-либо  в
мире более страшное, чем приходы его в темноте, в ненастные ночи  с  не-
молчными перекатами грома и  отблесками  молний  по  черным  иконам?  Та
страсть, та похоть, с которой шептал Наташке проходимец, была тоже нече-
ловеческая: как же можно было противиться ей? Думая о своем роковом, не-
минучем часе/сидя ночью на полу  в  коридоре,  на  своей  попонке,  и  с
бьющимся сердцем вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому малейше-
му треску и шороху в спящем доме, уже чувствовала  она  первые  приступы
той тяжкой болезни, что долго мучила ее впоследствии: внезапно  возникал
зуд в ее ступне, проходила по ней острая, колючая судорога, гнула,  крю-
чила все пальцы к подошве - и бежала, изуверски, сладострастно крутя жи-
лы, по ногам, по всему телу, вплоть до глотки, до  того  момента,  когда
хотелось вскрикнуть еще неистовее, еще  сладостнее  и  мучительнее,  чем
вскрикивала барышня...
   И неминучее свершилось. Юшка пришел - как раз в страшную  ночь  конца
лета, в ночь под Илью Наделящего, древнего Огнеметателя. Не было грома в
ту ночь, и не было сна у Наташки. Она задремала - и вдруг, как от  толч-
ка, очнулась. Было самое глухое время - она поняла это своим безумно ко-
лотившимся сердцем. Она вскочила, глянула в один конец коридора, в  дру-
гой: со всех сторон вспыхивало, воспламенялось, трепетало и слепило  зо-
лотыми и бледно-голубыми сполохами молчаливое, полное огня и таинств не-
бо. В прихожей поминутно делалось светло, как днем. Она побежала - и ос-
тановилась как вкопанная: осиновые бревна, давно лежавшие  на  дворе  за
окном, ослепительно белели при вспышках. Она сунулась в  зал:  там  было
одно окно поднято, слышался ровный шум сада, было темнее,  но  тем  ярче
сверкал огонь за всеми стеклами, мраком заливалось  все,  но  тотчас  же
опять вздрагивало, загоралось то там, то тут, - и мелькал, рос, трепетал
и сквозил на огромном, то золотом, то  бело-фиолетовом  небосклоне  весь
сад своими кружевными вершинами, призраками бледно-зеленых берез и топо-
лей.
   - На море, на окияне, на острове Буяне... -  зашептала  она,  кидаясь
назад и чувствуя, что совсем губит себя колдовскими заклинаниями. -  Там
лежит сучнища, серая рунища...
   И лишь только сказала  эти  первобытно-грозные  слова,  как  увидала,
обернувшись, Юшку, с поднятыми плечами стоявшего в двух  шагах  от  нее.
Озарилось лицо его молнией - бледное, с черными кругами  глаз.  Неслышно
подбежал он к ней, быстро обхватил ее длинными руками за талию - и, сда-
вив, одним махом кинул сперва на колени, потом навзничь, на холодный пол
прихожей...
   Пришел к ней Юшка и на следующую ночь. Ходил и еще много ночей,  -  и
она, теряя сознание от ужаса и отвращения, покорно отдавалась ему: и ду-
мать не смела она ни противиться, ни просить защиты у господ, у  дворни,
как не смела противиться барышня дьяволу, по ночам  наслаждавшемуся  ею,
как, говорят, не смела противиться даже сама бабушка, властная  красави-
ца, своему дворовому Ткачу, отчаянному негодяю  и  вору,  сосланному,  в
конце концов, в Сибирь, на поселение... Наконец наскучила Наташка  Юшке,
наскучил и Суходол - и он так же внезапно исчез, как внезапно и явился.
   Через месяц после того она почувствовала себя матерью. А в  сентябре,
на другой день по возвращении молодых господ с войны, загорелся и долго,
страшно пылал суходольский дом: исполнилось и второе ее сновидение.  За-
горелся он в сумерки, в проливной дождь, от молнии, от золотого  клубка,
который, как говорила Солошка, выскочил из печки в дедушкиной спальне  и
помчался, подпрыгивая, по всем комнатам. А Наталья, которая, увидав  дым
и огонь, со всех ног бежала от бани, - от бани, где она проводила  целые
дни и ночи в слезах, - рассказывала потом, что наткнулась она в саду  на
кого-то, одетого в красный жупан и высокую казацкую шапку с  позументом:
он тоже бежал со всех ног по мокрым кустам и лопухам... Было ли все  это
или только померещилось, Наталья не могла  ручаться.  Достоверно  только
то, что ужас, поразивший ее, освободил ее от будущего ребенка.
   И с этой осени она поблекла. Жизнь ее вошла в ту будничную колею,  из
которой она уже не выходила до самого конца своего. Тетю Тоню свозили  к
мощам угодника в Воронеж. Дьявол после того уже не смел  приближаться  к
ней; и она успокоилась, стала жить, как все, - расстройство ума  и  души
ее сказывалось только в блеске диких глаз, в крайней неряшливости, в бе-
шеной раздражительности и тоске при дурной погоде. Была с нею у мощей  и
Наталья - и тоже обрела в этой поездке спокойствие, разрешение всего, из
чего, казалось, уже нет выхода. В какой трепет приводила ее одна мысль о
встрече с Петром Петровичем! Как ни приготовлялась она к  ней,  предста-
вить ее себе спокойно она была не в силах. А Юшка, а ее  позор,  гибель!
Но самая исключительность этой гибели, необычная глубина  ее  страданий,
то роковое, что было в ее несчастии, - ведь недаром же  почти  совпал  с
ним ужас пожара! - и паломничество к угоднику дали  ей  право  просто  и
спокойно глядеть в глаза не только всем окружающим, но даже и Петру Пет-
ровичу: сам Бог отметил их с барышней губительным перстом своим - им  ли
было бояться людей! Черничкой, смиренной и простой слугой всех, легкой и
чистой, точно после предсмертного причастия, вошла  она  в  суходольский
дом, возвратясь из Воронежа, смело подошла к  руке  Петра  Петровича.  И
только на мгновение дрогнуло ее сердце молодо, нежно, по-девичьи,  когда
коснулась она губами его маленькой смуглой руки с бирюзовым перстнем.
   Буднично стало в Суходоле. Пришли определенные слухи о воле - и  выз-
вали даже тревогу и на дворне и в деревне: что-то будет впереди, не хуже
ли? Легко сказать - начинать жить по-новому! По-новому жить предстояло и
господам, а они и по-старому-то не умели. Смерть дедушки,  потом  война,
комета, наводившая ужас на всю страну, потом пожар, потом слухи о воле -
все это быстро изменило лица и души господ, лишило их молодости,  безза-
ботности, прежней вспыльчивости и отходчивости, а дало злобу, скуку, тя-
желую придирчивость друг к другу: начались "нелады", как  говорил  отец,
дошло до татарок за столом... Нужда стала напоминать о настоятельной не-
обходимости поправить как-нибудь дела, вконец испорченные Крымом,  пожа-
ром, долгами. А в хозяйстве братья только мешали друг  другу.  Один  был
нелепо жаден, строг и подозрителен, другой - нелепо щедр, добр и  довер-
чив. Столковавшись кое-как, решились они на предприятие,  долженствовав-
шее принести большой доход: заложили имение и скупили около трехсот  за-
худавших лошадей, - собрали их чуть не со всего уезда при  помощи  како-
го-то Ильи Самсонова, цыгана. Лошадей они хотели выправить за зиму  и  с
барышом распродать весной. Но, истребив огромное количество муки и соло-
мы, лошади почти все, одна за другою, к весне почему-то поколели...
   И все рос раздор между братьями. Доходило иногда  до  того,  что  они
хватались за ножи и ружья. И неизвестно, чем бы все это кончилось,  если
бы новое несчастие не свалилось на Суходол. Зимой, на четвертый год пос-
ле возвращения своего из Крыма, Петр Петрович ехал однажды в Лунево, где
была у него любовница. Он прожил на хуторе двое  суток,  все  время  пил
там, хмельной и домой поехал. Былоочень снежно;  в  розвальни,  покрытые
ковром, была запряжена пара лошадей. Петр Петрович  приказал  отстегнуть
пристяжную, молодую, горячую лошадь, по брюхо тонувшую в рыхлом снегу, и
привязать ее к розвальням сзади, а сам лег, - будто бы головой  к  ней,-
спать. Наступали туманные, сизые  сумерки.  И,  засыпая,  Петр  Петрович
крикнул Евсею Бодуле, которого он  часто  брал  с  собой  вместо  кучера
Васьки Казака, боясь, что Васька убьет его,  сильно  озлобившего  против
себя дворню побоями, - крикнул: "Пошел!" - и ударил Евсея в спину ногой.
И сильный гнедой коренник, уже мокрый, дымясь и екая  селезенкой,  понес
их по тяжелой снежной дороге, в туманную муть  глухого  поля,  навстречу
все густеющей, хмурой зимней ночи... А в полночь, когда уже мертвым сном
спали все в Суходоле, в окно прихожей, где ночевала  Наталья,  быстро  и
тревожно застучал кто-то. Она вскочила  с  лавки,  босиком  выбежала  на
крыльцо. У крыльца смутно темнели лошади, розвальни и с кнутом  в  руках
стоявший Евсей.
   - Беда, девка, беда, - забормотал он глухо, странно, как  во  сне,  -
барина лошадь убила... пристяжная... Набежала, осунулась и -  копытом...
Все лицо раздавила. Он уж холодеть стал... Не я, не я, вот  те  Христос,
не я!
   Молча сойдя с крыльца, утопая в снегу босыми ногами, Наталья  подошла
к розвальням, перекрестилась, упала на колени, обхватила  ледяную  окро-
вавленную голову, стала целовать ее и на всю  усадьбу  кричать  дико-ра-
достным криком, задыхаясь от рыданий и хохота...
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0946 сек.