Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Альбер Камю. - Размышления о гильотине

Скачать Альбер Камю. - Размышления о гильотине

       Но почему же, в конце концов, общество продолжает верить в
назидательность  таких  примеров,  --  ведь  они  не  в   силах
остановить волну преступлений, а их  воздействие,  если  оно  и
есть, остается незримым? Прежде всего, высшая мера не  способна
смутить человека, не подозревающего о том, что его ждет  участь
убийцы, того, кто решается на  убийство  в  считанные  секунды,
готовит  роковой  шаг  с  лихорадочной  поспешностью  или   под
влиянием  навязчивой  идеи;  не  остановит  она  и  того,   что
отправляется на встречу с кем-то для  выяснения  отношений.  Он
прихватывает с собою оружие, только чтобы  запугать  отступника
или противника, и пускает его в ход,  сам  того  не  желая  или
думая, что не желает.  Словом,  угроза  смертной  казни  --  не
препона для человека, попавшего в преступление, как попадают  в
беду.  То есть угроза эта  в  большинстве  случаев  оказывается
бессильной. Справедливости ради заметим, что в подобных случаях
она  осуществляется  лишь  изредка.  Но  само  слово  "изредка"
способно бросить нас в дрожь.
     Отпугивает ли она хотя бы тех, против кого главным образом
и направлена, тех, кто  живет  преступлением.  Маловероятно.  У
Кестлера можно прочесть, что в ту пору, когда в  Англии  вешали
карманников, оставшиеся на  свободе  воры  изощрялись  в  своем
ремесле  среди  толпы,  окружавшей   виселицу,    на    которой
вздергивали  их  собрата.  Согласно   статистическим    данным,
опубликованным в начале нашего века в той же Англии,  из  250-и
повешенных 170 ранее сами присутствовали при двух-трех смертных
казнях.  Еще в 1886 году 164  из  167-и  смертников,  прошедших
Бристольскую тюрьму, были свидетелями  по  меньшей  мере  одной
экзекуции.  Такого рола статистика стала теперь  невозможна  во
Франции по причине покрова тайны, окутывающей  смертные  казни.
Но собранные и Англии данные наводят на мысль, что среди зевак,
стоявших рядом с моим отцом в то утро казни, было предостаточно
будущих преступников -- и уж их-то не мучили приступы  тошноты.
Устрашение  действует  только  на  боязливых,  которые  и    не
помышляют о преступлении,  но  отступает  перед  сорвиголовами,
которых она как раз при звана обуздывать. У Кестлера и в других
специальных грудах можно отыскать еще более убедительные  цифры
и факты, относящиеся к данному вопросу.
     При всем  при  том  невозможно  отрицать  --  люди  боятся
смерти.  Лишение жизни  --  тягчайшее  из  наказаний,  источник
невыразимого ужаса.  Страх перед смертью, за родившийся в самых
темных глубинах человеческого существа, пожирает  и  опустошает
его; жизненный инстинкт, поставленный под угрозу, безумствует и
корчится в  мучительном  смятении.  Законодатели,  стало  быть,
руководствовались мыслью, что их закон воздействует на один  из
самых тайных и мощных рычагов  человеческой  натуры.  Но  закон
всегда неизмеримо проще натуры.  И когда, стремясь  возобладать
над  нею,  он  сбивается  с  пути  в    слепых    пространствах
человеческой души, ему более, чем когда-либо, грозит  опасность
оказаться бессильным перед той сложностью, которую  он  намерен
одолеть.
     Страх  перед  смертью,  таким  образом,    очевиден,    но
существует и другая очевидность:  как  бы  ни  был  силен  этот
страх, ему не пересилить страстей человеческих. Прав был Бэкон,
говоря, что даже самая слабая  страсть  способна  преодолеть  и
укротить страх перед смертью.  Жажда прощения, любовь,  чувство
чести, скорбь, какой-то другой страх -- все они торжествуют над
страхом перед смертью.  А если это под силу таким чувствам, как
любовь к тому или иному человеку или стране, не  говоря  уже  о
безумной тяге к свободе, то почему бы то же самое  не  доступно
алчности, ненависти, зависти?  Век  за  веком  смертная  казнь,
подчас сопряженная с изощренными мучительствами, пыталась взять
верх над преступлением, но ей это так и не удалось.  Почему же?
Да  потому,  что  инстинкты,  ведущие  между  собой  борьбу   в
человеческой душе, не являются, как того  хотелось  бы  закону,
неизменными силами, пребывающими в  состоянии  равновесия.  Это
изменчивые  сущности,  поочередно  терпящие    поражение    или
одерживающие победу; их взаимная  неустойчивость  питает  жизнь
духа, подобно тому, как электрические колебания порождают ток в
сети.  Представим себе ряд психических  колебаний,  от  желания
похудеть  до  страсти  к  самоотречению,  я  которые  все    мы
испытываем в  течение  одного  дня.  Умножим  эти  вариации  до
бесконечности  --   и    получим    представление    о    нашей
психологической  многомерности.  Эти  противоборствующие   силы
обычно слишком мимолетны, так что  ни  одна  из  них  не  может
целиком взять власть над другой.  Но бывает,  что  какая-то  из
них, словно срываясь с цепи, завладевает всем  полем  сознания;
тогда ни один инстинкт, включая волю  к  жизни,  уже  не  может
противостоять тирании этой неодолимой  силы.  Для  того,  чтобы
смертная казнь и впрямь была устрашающей, следовало бы изменить
человеческую натуру, сделать ее столь же  устойчивой  и  ясной,
как сам закон. Но это была бы мертвая натура.
     Между  тем  она  полна  жизни.  Вот  отчего,  сколь  бы  я
поразительным это ни казалось тому, кто  не  прослеживал  и  не
испытывал на себе всю сложность человеческой натуры, убийца,  в
большинстве  случаев,  в  момент  преступления  чувствует  себя
невиновным.  Каждый преступник оправдывает себя еще до суда. Он
поступает так если не по праву, то хотя бы  в  силу  смягчающих
обстоятельств.  Он ни о чем не думает и ничего не предвидит,  а
если и думает, то лишь для того, чтобы предвидеть свое полное и
окончательное оправдание.  С какой же стати ему  бояться  того,
что представляется ему  в  высшей  степени  невероятным?  Страх
смерти овладевает им только после суда, но не до  преступления.
Посему необходимо,  чтобы  закон,  стремясь  к  устрашению,  не
оставлял убийце  ни  малейшего  шанса,  чтобы  он  был  заранее
неумолим и не учитывал никаких смягчающих обстоятельств. Но кто
из нас решился бы требовать такое?
     А если бы и решился, ему пришлось  бы  столкнуться  еще  с
одним парадоксом  человеческой  натуры:  тяга  к  жизни,  сколь
фундаментальным инстинктом ее  ни  считай,  не  фундаментальнее
другого инстинкта, о котором помалкивают записные психологи, --
тяги к смерти, направленной  подчас  на  самоуничтожение  и  на
уничтожение  других.  Вполне  вероятно,  что  тяга  к  убийству
нередко совпадает со стремлением к самоубийству, саморазрушению
[*]. Таким образом, инстинкт самосохранения уравновешивается, в
разных  пропорциях,  инстинктом  саморазрушения.   Только    он
полностью объясняет разнообразные  пороки  --  от  пьянства  до
наркомании, -- помимо  воли  человека  ведущие  его  к  гибели.
Человек хочет жить, но бесполезно надеяться, что этим  желанием
будут продиктованы его поступки.  Ведь он в то же время  жаждет
небытия, стремится к непоправимому, к самой смерти.  Вот так  и
получается,  что  преступник  зачастую  тяготеет  не  только  к
преступлению, но и к вызванному им  собственному  несчастью,  и
чем оно безмернее, тем вожделенней.  Когда  это  дикое  желание
разрастается  и  становится  всепоглощающим,  то    перспектива
смертной казни уже не только  не  сдерживает  преступника,  но,
может статься, с  особой  силой  влечет  его  к  всепоглощающей
бездне.  И тогда, в известном смысле, он решается на  убийство,
чтобы погибнуть самому.

     ----------
     [*] В прессе  каждую  неделю  сообщается  о  преступниках,
которые колебались между убийством и самоубийством.
     ----------





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0462 сек.