Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Альбер Камю. - Размышления о гильотине

Скачать Альбер Камю. - Размышления о гильотине

       С  учетом  всех  этих  странных  особенностей   становится
понятно,  отчего  мера  наказания,  задуманная  для   острастки
нормальных людей, лишается всей своей силы при  столкновении  с
обычной психологией. Вся без исключения статистика, относящаяся
к тем странам, где смертная казнь отменена, и ко  всем  прочим,
показывает, что не существует никакой связи между ее отменой  и
уровнем преступности [*]. Последняя не растет и не сокращается.
Гильотина существует сама по  себе,  преступление  --  само  по
себе; их связывает только закон.

     ----------
     [*]  В  отчете  английского  Select  Committee  (1930)   и
Королевской  комиссии,  недавно   продолжившей    исследования,
говорится:  "Все  изученные    нами    статистические    данные
свидетельствуют о том, что отмена смертной качни не  влечет  за
собой увеличения числа преступлений".
     ----------

     Все, что мы можем заключить из цифр статистики, сводится к
следующему: веками смертной казнью каралось не только убийство,
но и другие преступления, однако постоянно  применяемая  высшая
мера не помогла искоренить ни одного из них.  Теперь они  давно
уже не караются смертью, тем не менее, число их не возросло,  а
кое-какие из них даже пошли на убыль.  Равным образом, карой за
человекоубийство столетиями служила казнь, но несмотря на  это,
Каинов род не перевелся до сих пор.  В  тридцати  трех  странах
высшая мера либо отменена, либо не применяется на практике,  но
в результате количество убийств нисколько не  увеличилось.  Кто
решится заключить из всего этого, что смертная казнь и в  самом
деле служит устрашением?
     Консерваторы не в состоянии отрицать эти факты и цифры. Но
их последний и решающий довод против подобных выкладок  сам  по
себе знаменателен и служит объяснением  парадоксальной  позиции
общества, тщательно скрывающего казни, которые оно  же  считает
назидательными. "Ничем, в самом  деле,  не  подтверждается,  --
говорят они, -- что смертная казнь назидательна; ясно как день,
что она не сумела устрашить тысячи и тысячи  убийц.  Но  мы  не
можем судить и  о  том,  скольких  она  все-таки  отвратила  от
преступления; посему мнение о ее неэффективности тоже ни на чем
не основано".  Выходит, что страшнейшее из наказаний,  влекущее
за собой бесповоротное  уничтожение  осужденного  и  являющееся
наивысшим правом общества, основывается  лишь  на  вероятности,
которая не поддается проверке.  А ведь смерть  не  знает  ни  о
каких  степенях  и  вероятностях.  Все,  чего  она   коснулась,
застывает в  непоправимом  окоченении.  Тем  не  менее,  у  нас
прибегают к  ней,  руководствуясь  одновременно  и  случаем,  и
расчетом.  Даже будь этот  расчет  разумным,  не  следовало  бы
подкрепить его достоверностью, прежде чем посылать кого  бы  то
ни  было  на  самую  верную  из  смертей?  А  пока  преступника
рассекают надвое не столько  за  совершенное  им  преступление,
сколько во имя всех преступлений, которые могли бы  совершиться
и  не  совершились,  которые  еще  могут  произойти,   но    не
произойдут. Самая зыбкая неопределенность торжествует здесь над
самой неколебимой достоверностью.
     Не  одного  меня  поражает  столь  опасное   противоречие.
Государство также осуждает его, и  эти  муки  совести,  в  свой
черед, объясняют  всю  противоречивость  его  позиции.  Оно  не
предает  гласности  совершение  казней,  поскольку  не    может
утверждать перед лицом фактов, что казни эти когда-либо служили
для устрашения преступников.  Оно не в силах разрешить дилемму,
которую  поставил  перед  ним  еще  Беккариа,  писавший:  "Если
необходимо почаще являть народу  доказательства  власти,  нужно
совершать побольше казней, но тогда и преступлений должно  быть
больше, а это доказывает,  что  смертная  казнь  не  производит
ожидаемого впечатления, из  чего  следует,  что  она  столь  же
бесполезна, сколь и необходима".  А что  делать  государству  с
бесполезной и все же необходимой карой, как не скрывать ее,  но
и не отменять? Вот оно и  сохраняет  ее  где-то  на  задворках,
делая  это  не  без  смущения,  в  слепой  надежде,  что   хоть
кто-нибудь, хоть когда-нибудь будет  арестован  из  уважения  к
наказанию и его смертной сути и  тем  самым,  втайне  от  всех,
оправдает  существование  закона,  никому  не  нужного  и    не
понятного.  Упорствуя  в  своем  утверждении,  будто  гильотина
служит для острастки,  государство  вынуждено,  таким  образом,
множить вполне реальные  убийства  ради  того,  чтобы  избежать
одного-единственного кровопролития, о  котором  оно  ничего  не
знает и никогда не узнало бы, не выпади ему  шанс  совершиться.
Что за странный  закон,  учитывающий  только  обусловленные  им
самим убийства и знать не знающий  о  тех,  которым  он  должен
воспрепятствовать!
     Что же в результате остается от этой показательной власти,
если доказано, что  смертная  казнь  наделена  другой  властью,
причем вполне реальной, которая доводит людей  до  бесстыдства,
безумия и убийства?

     Можно без труда проследить показательные последствия  этих
ритуалов на общественное мнение --  всплески  распаляемого  ими
садизма, мелкое и мерзкое тщеславие, которое они  возбуждают  у
части уголовников.  У эшафота не  найти  никакого  благородного
чувства  --  только  отвращение,  презрение  да  самое   низкое
злорадство.  Эти  последствия  общеизвестны.  Благопристойности
ради гильотину перенесли  с  Ратушной  площади  за  специальные
загородки, а потом  --  за  стены  тюрьмы.  Меньше  известно  о
чувствах людей, которые по долгу службы обязаны  присутствовать
на  такого  рода  представлениях.  Прислушаемся  же  к   словам
директора  английской  тюрьмы,  который  признается  в  "остром
чувстве  личного  стыда",  или  тюремного  капеллана,   который
вспоминает  об  "ужасе,  стыде  и  унижении"  [*1].   Попробуем
представить себе  чувства  человека,  вынужденного  убивать  по
распоряжению, -- я имею в виду палача. А что прикажете думать о
тех чиновниках, которые  называют  гильотину  "драндулетом",  а
казнимого  --  "клиентом"  или   "посылкой"?    Тут    поневоле
согласишься со священником Белой Жюстом, который  присутствовал
при  трех  десятках  казней  и  впоследствии  писал:    "Жаргон
вершителей правосудия не уступает  по  вульгарности  и  цинизму
блатной фене" [*2].  А вот откровения одного подручного палача,
касающиеся его поездок в провинцию:  "Это  не  командировки,  а
настоящие пикники. И такси к нашим услугам, и лучшие рестораны"
[*3].  Тот  же  тип  говорит,  бахвалясь   сноровкой    палача,
нажимающего на пусковую кнопку резака: "Можно  /позволить  себе
удовольствие/ потаскать клиента за волосы".  Сквозящая  в  этих
словах моральная разнузданность имеет и другие, более  глубокие
аспекты.  Одежда  казненных  в  принципе   достается    палачу.
Дейблер-старший развешивал эти тряпки в дощатом бараке и /время
от времени заходил полюбоваться на них/.  Но и это еще не  все.
Вот  что  сообщает  наш  подручный   палача:    "Новый    палач
окончательно чокнулся: сидит возле  гильотины  целыми  днями  в
полной готовности, в пальто и шляпе, сидит  и  ждет  вызова  из
министерства" [*4].

     ----------
     [*1] Отчет Select Committee, 1930.
     [*2] /Бела Жюст/. "Виселица и Распятие", изд. "Фаскелль".
     [*3] /Роже Гренье/. "Чудовища", изд. "Галлимар".
     [*4] Там же.
     ----------





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0971 сек.