Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Альбер Камю. - Размышления о гильотине

Скачать Альбер Камю. - Размышления о гильотине

       Когда должностные лица, чье ремесло предписывает им  убить
этого  человека,  называют  его  "посылкой",  они  знают,   что
говорят.  Не  иметь  возможности  противиться  рукам,   которые
перемещают тебя с места на место, держат или  бросают,  --  это
ведь и значит быть просто вещью, пакетом  или,  лучше  сказать,
стреноженной скотиной.  Но скотина может хотя бы отказаться  от
кормежки.  А смертник такой возможности лишен. Его ублажают так
называемым "спецрационом" (в тюрьме Френ стол —  4  включает  в
себя молоко, сахар, сладости, вино, сливочное масло); тюремщики
следят за тем, чтобы он питался как следует. Скотина, идущая на
бойню, должна быть в хорошей  /форме/.  Эта  вещь  или  скотина
имеет одно-единственное право -- право на мелкие  поблажки,  на
удовлетворение прихотей. "Какие они все привередливые!" --  без
тени иронии восклицает  начальник  тюрьмы  Френ,  имея  в  виду
смертников.  Спору нет,  но  как  иначе  сочетать  это  подобие
свободы с достойным выбором,  без  которого  человек  не  может
обойтись? Привередливый или непритязательный, начиная с момента
вынесения приговора, осужденный попадает в  чрево  бесстрастной
машины.  Неделю за неделей он крутится  в  колесном  механизме,
управляющем всеми его действиями, и в конце концов передающем в
руки, которые уложат его  на  машину  для  убийства.  "Посылка"
подчинена не случайностям, управляющим жизнью живого  существа,
а  механическим  законам,  которые  позволяют  ей   безошибочно
предвидеть день собственной казни.
     Этот день подводит итог  всему  предыдущему  существованию
смертника в роли предмета. В те три четверти часа, что отделяют
его  от  казни,  неотвратимость  смерти  подавляет  все;  перед
связанным  и  покорным  зверем  разверзается  ад  --  и  что  в
сравнении с ним та преисподняя, которой его пугают! В  конечном
счете древние греки с их  цикутой  были  куда  человечнее:  они
предоставляли  смертникам  относительную  свободу,  возможность
отсрочить или приблизить час собственного конца. Они признавали
за ними право выбора между самоубийством и казнью.  Мы  же,  из
пущей предосторожности,  вершим  правосудие  сами.  Впрочем,  о
настоящем правосудии можно было бы говорить лишь  тогда,  когда
осужденный, за много месяцев наперед оповестив  свою  жертву  о
том,  что  он  намерен  с  нею  сделать,  входил  бы  к    ней,
крепко-накрепко связывал ее, сообщал, что она будет убита ровно
через час и посвящал этот час наладке аппарата для убийства. Но
найдется ли преступник, который повергал бы свою жертву в столь
безнадежное и беспомощное состояние?
     Этим, без сомнения, объясняется та странная безропотность,
что обычно овладевает смертниками непосредственно перед казнью.
Эти люди, которым уже нечего терять,  могли  бы  идти  ва-банк,
предпочесть смерть от пули "при попытке к бегству" или  угодить
под  резак  гильотины  после  отчаянной  схватки,   помрачающей
сознание.  В некотором смысле то был бы свободный выбор смерти.
Однако, за редчайшими исключениями, осужденный идет  на  смерть
покорно, в каком-то тупом  оцепенении.  Вот  это,  вероятно,  и
имеют в виду журналисты, когда пишут, что осужденный  "встретил
смерть мужественно". А речь идет всего-навсего о том, что он не
наделал шума, не вышел из роли "посылки", и что  все  на  свете
признательны ему за это.  Участвуя в столь  гнусном  спектакле,
"заинтересованное    лицо"    доказало    свою       похвальную
благопристойность, способствуя тому, чтобы вся эта гнусность не
слишком затянулась.  Но и похвалы, и свидетельства  о  мужестве
составляют часть общей мистификации, окружающей смертную казнь.
Ибо смертник часто ведет себя тем благопристойнее, чем  больший
страх его мучает.  Он заслуживает похвал со стороны прессы лишь
потому, что  его  страх  или  чувство  беспомощности  настолько
сильны, что полностью лишают его воли.  Поймите меня правильно.
Некоторые осужденные, политические  или  уголовники,  встречают
смерть  достойно,  и  о  них  следует  говорить  с   подобающим
уважением.  Но  большинство  из   них    не    разжимают    рта
просто-напросто от страха и кажутся невозмутимыми лишь  потому,
что скованы ужасом,  и,  по-моему,  эта  дышащая  жутью  немота
достойна  еще  большего  уважения.  Когда  отец  Бела  Жюст  за
несколько минут до казни предложил молодому смертнику  написать
письмо близким, он услышал в ответ: "У меня не хватит духу даже
на это".  Мог ли этот священник, услышав подобное  признание  в
слабости, не склониться перед тем, что есть в  человеке  самого
жалкого и самого святого? Кто посмеет сказать,  будто  трусливо
умирают те, кто до самого конца так и не разжал рта,  и  только
оставленная ими лужица под ногами может поведать о том, что они
испытали? И что в этом случае прикажете думать о тех, кто довел
их до такого состояния? В конце концов, каждый убийца  идет  на
риск ужаснейшей из смертей, тогда как те, кто убивает  его,  не
рискует ничем, кроме разве что повышения по службе.
     Нет, то, что этот человек испытывает в свой смертный  час,
вне всякой морали, ни  добродетель,  ни  мужество,  ни  ум,  ни
сознание собственной невиновности уже не играют  здесь  никакой
роли.  В  его  лице  общество  разом  отбрасывается  в  область
первобытного страха, где уже ничто  не  подлежит  суду.  Всякая
справедливость,  всякое  достоинство  обращаются    в    ничто.
"Сознание невиновности не служит защитой от насилия... Я видел,
как мужественно умирали отпетые головорезы и какая  дрожь  била
невиновных, идущих на казнь" [*1].  Добавляя, что  слабость  во
время казни выказывают чаще всего интеллектуалы, тот  же  автор
не делает  отсюда  вывод,  будто  эта  категория  людей  лишена
мужества, -- просто у нее больше воображения.  Оказавшись лицом
к лицу с неотвратимой смертью, любой человек, каковы бы ни были
его убеждения, чувствует себя опустошенным и  разоренным  дотла
[*2].  Ощущение  беспомощности   и    одиночества,    владеющее
осужденным на виду у сборища, которое жаждет его  смерти,  само
по себе является невыразимо тяжким наказанием.  В  этом  смысле
тоже было бы лучше, если бы казни совершались прилюдно.  Актер,
таящийся в любом  человеке.  мог  бы  тогда  прийти  на  помощь
загнанному зверю, придать ему значения в собственных глазах. Но
от ночи и тайны нет спасения.  Мужество,  душевная  сила,  даже
вера -- все превращается в игру случайности, когда на  человека
наваливается такая беда. Как правило, человек гибнет в ожидании
казни гораздо раньше своей  физической  смерти.  Его,  убившего
всего  раз,  приговаривают  к  двум  смертям,  из  коих  первая
страшнее второй.  В сравнении с этой пыткой кажется мягким даже
закон мести.  Ведь он  никогда  не  требовал,  чтобы  человека,
выколовшего брату своему один глаз, полностью лишили зрения.

     ----------
     [*1] Бела Жюст, op. cit.
     [*2] Один видный хирург, католик, признавался мне, что он,
исходя из опыта, никогда не сообщает пациентам, даже  верующим,
что они неизлечимо больны раком. Это потрясение могло бы лишить
их всего, даже веры.
     ----------





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0976 сек.