Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Ольга Славникова - Стрекоза,увеличенная до размеров собаки

Скачать Ольга Славникова - Стрекоза,увеличенная до размеров собаки

  ***
Хотя в сумке у Катерины Ивановны лежала двойная, на десять рядов
проверенная связка ключей, ей все-таки казалось, что без матери
ее домой никто не пустит. Давно, со школы, Катерине Ивановне не
приходилось самой запирать квартиру и самой ее отпирать,
заставая в ней свое же застоявшееся утро, когда разбросанные
перед уходом вещи кажутся более неподвижными, чем диван или
шифоньер. Она уже не помнила, как в воздухе квартиры, не
шевелившемся несколько часов, ощущается особенный, только ему
присущий, запах жилья, будто встречающий хозяйку после долгого
путешествия. Она забыла, что раньше квартира пахла глажеными
простынями и теплым крошеным яйцом, и не знала, что теперь этот
запах переменился. Всегда, когда взрослая Катерина Ивановна
возвращалась домой, квартира была уже хоть немного обжита: в
прихожей стояла, облегченно опустев, мамина хозяйственная сумка,
на кухне лилась вода. В последние месяцы встречи сделались
иными: мать вздыхала в комнате, шаркала по полу тапком, все
никак не надевавшимся, - а после остался только механический
перебор диванных пружин. Диван, как старая шарманка, все играл
одну и ту же хроменькую музыку, когда мать пыталась перелечь на
отдохнувший бок, - и теперь невозможно было представить его
ровное, без груза, о т с у т с т в у ю щ е е молчание.
Вообще так сложилось в жизни Катерины Ивановны, что с самого
детства она никогда не оставалась одна. На работе ли, в
троллейбусе, на улице - всюду были люди, они смотрели за ней,
требовали приготовить деньги без сдачи, пробить абонемент,
перепечатать доклад к понедельнику. Любая вещь вокруг Катерины
Ивановны могла быть передвинута без нее, она ни за одну не
отвечала. В сущности, она никогда не оказывалась наедине с
неприкосновенным, цельным миром или хотя бы мирком - так, чтобы
он обратился к ней всеми своими чертами и чтобы у нее в душе
что-то ответно стало, прояснилось, явило себя. Может, там,
внутри, было всего не меньше, чем снаружи, - просторный
многоярусный пейзаж с многоярусными кучевыми облаками, небесная
укладка округлых далей, дорога, извилистая, как река, не берущая
на своем пути препятствий, а смиренно их обтекающая, так
отыскивая на земле самую лучшую, самую добрую ее морщину, -
может, там на все, большое и малое, отыскался бы ответ.
Вероятно, внутренняя и внешняя области как-то сообщались между
собой - в случайных разрывах того, что было для Катерины
Ивановны собственно жизнью. Иногда на нее напахивало
пронзительно знакомым ветром, а порой тропинка, ныряющая в
городской замусоренный сквер, каким-то одним, словно бы лишним
изгибом, словно внезапным с о б с т в е н н ы м движением среди
глиняной неподвижности выдавала свое родство с тою одушевленной
дорогой, оставляющей как есть каждый камень и куст, так проявляя
свое отдельное: не меньшее, чем у них, существование. Родство,
несомненно, означало, что дорога и тропа соединяются в какой-то
дальней точке: казалось, стоит ступить на эти земляные мозоли в
измятой траве, как придешь туда, где ты есть в действительности.
Катерине Ивановне иногда мерещилось, что душа человека не может
обитать в ноющей темноте его некрасивого тела, не может быть
одета в трикотажное растянутое платье и глухое пальто. Скорее,
она живет на свету, мелькает там, куда ты смотришь: иногда
просто вселяется в веселую клумбу с цветами, стоящими на
цыпочках, или остается, когда проходишь, в чужом, почему-то
всегда зашторенном окне, где в жаркой пыли выгорают переложенные
выкройками ситцы, сломанная кукла, картонка - все заброшенное,
убранное с хозяйских глаз. Катерина Ивановна смутно
представляла, что у одних людей душа всегда летает рядом и
садится, как муха, туда и сюда, а у других, похожих на нее,
живет далеко: мягкая дымка, синяя примесь воздуха во всем, что
составляло ее внутреннюю область, говорили об огромном, почти
сказочном удалении. И все-таки внутри и снаружи простирался
единый мир, разорванный именно там, где проходила жизнь Катерины
Ивановны: неровные края никак не совпадали, только перетирали
разные обломки, а в обход получался астрономический круг. Может,
Катерина Ивановна сама была этим разрывом, трещиной, забитой
хрустким житейским крошевом. Иногда она представляла, как с ее
исчезновением мир опять блаженно срастется, как напоследок, уже
замирая, она проведет рукой по шелковистым, в твердых мурашках
озноба, далям и облакам.
Но чаще Катерина Ивановна не верила во внутренний мир, не
чувствовала его. Чаще ей казалось, что она целиком состоит из
других людей, набита, будто соломой, их резкими жестами,
громкими словами. Все это как-то хранилось в уме Катерины
Ивановны, особенно если ей говорили что-нибудь обидное: со
временем вытиралось до абстрактных углов и звуков, до какой-то
голой основы, но никак не желало исчезнуть. Больше всего там
было, конечно, от матери: ее вибрирующий голос, будто вызванный
ударом по самым фибрам существа; ее манера возить и шаркать
тапками, без конца надевая их на ходу; ее прямой указательный
палец, подтыкающий на переносице очки, в то время как выцветшие
слабые глаза таращились - в тарелку, в книжку. Катерина Ивановна
нуждалась в том, чтобы это продолжало быть, - все, включая
ползанье окостенелой руки по одеялу, оправляющей его так, будто
это одежда на пуговицах, - Катерина Ивановна понимала, что не
может остаться без образцов. Она все время, с детства, мысленно
повторяла за матерью то и другое - просто так, безо всякой цели.
Даже черты Катерины Ивановны всю жизнь послушно следовали ее
чертам.
Обе, и мать, и дочь, были высокие, крупные, тяжелолицые, с
мужскими носами, с нежными, близко посаженными глазками, с
обилием карих, черных, розовых родинок; у обеих темные косы
начинались как бы низкой тенью на лбу и на висках, где сквозь
редкие зачесанные волосы проступали все те же родинки, мягкие
синие жилки. Порой их сходство затуманивалось на несколько лет,
но неизбежно возникало снова. Катерина Ивановна, оттого что
догоняла мать, все время выглядела старше и солидней
собственного возраста: у нее рано обвисли щеки, рано
обозначилась материнская, будто сделанная под лиловую копирку,
сеточка морщин. Из-за того, что приходилось всегда подражать,
лицо ее казалось набухшим, неестественно напряженным: она словно
держалась из последних сил, чтобы не сделать за матерью нового
шага. Но в последний год, когда они обе похудели чуть не до
костей - мама из-за рака, Катерина Ивановна из-за переживаний и
усталости, - сходство сделалось просто страшным: казалось, мать
только тогда и сможет отмучиться, когда дочь будет готова в
буквальном смысле остаться вместо нее, полностью ее заменить.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1059 сек.