Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Ольга Славникова - Стрекоза,увеличенная до размеров собаки

Скачать Ольга Славникова - Стрекоза,увеличенная до размеров собаки

 ***
Теперь же Катерина Ивановна, увидав себя в забрызганном зеркале
столовского туалета, невольно отступила: отражение в чужом
перекошенном платье совершенно ее не слушалось, странно и сонно
виляя при каждом ее движении, будто вещь, которую она уронила в
воду и никак не может подцепить. Лицо отражения было белое и
рыхлое, как кусок подтаявшего сахару, и Катерина Ивановна
подумала, что теперь, не имея образца, оно может сделаться и
вовсе никаким, превратиться в гладкую нечеловеческую морду.
Беспокойство Катерины Ивановны все росло, она не знала, как ей с
этим справиться. На раковине лежал сухой обмылок в черных
трещинах, из крана повис, выпрядая скудную струйку, кривой
пузырь. Руки Катерины Ивановны, встретившись под этой еле мокрой
водой, не узнали друг друга, и, пока она пыталась их помыть, у
нее возникло чувство, будто она запутывается в чем-то. Сразу же,
прямо невытертыми руками, Катерина Ивановна полезла в сумку: там
что-то вывалилось из газеты, которая намокла и стала мягко
рваться, а ключи еще долго бушевали и брякали, прежде чем
Катерина Ивановна нашарила их в углу. Вот так же она рылась в
сумке сегодня утром, пристраивая ее на стул, на тумбочку в
прихожей, - почему-то сумка повсюду плохо держалась, а маму уже
уносили вниз, и женщины с цветами молча стояли над согнутой,
загородившей всем дорогу Катериной Ивановной. Мамины ходики на
стене, своими мерными щелчками словно включавшие и выключавшие
время, теперь сбивались и частили, все еще не веря, что кончился
ток.
Когда Катерина Ивановна, с обезображенной сумкой, будто набитой
ее комковатыми страхами, вернулась в зал, Маргарита уже
поджидала ее, чтобы вести к себе ночевать. У нее Катерина
Ивановна жила, когда маме делали операцию, - разрезали,
посмотрели и снова зашили, как сообщила гостье Маргаритина
ветхая свекровь, тонконогая и горбатая, будто комарик, с
востреньким носом, словно нарочно приделанным для пущего
сходства. Старуха как-то не сумела вовремя умереть и теперь
сверхъестественным образом знала о многих событиях, почти не
слезая со своей кровати, провисшей ячеистым брюхом до самой пыли
на полу. Катерина Ивановна не хотела идти и снова смотреть, как
старуха, по-комариному виясь вдоль стены, пробирается в туалет,
снова лежать в ее затхлой комнате без сна, зная, что и старуха
не спит и тоже глядит в потолок, на неясные полосы призрачного
света.
На потолке была ночная комната, по размерам совершенно подобная
своей дневной, только пустая,- и она казалась Катерине Ивановне
гораздо роднее и ближе, чем та, что внизу. Катерина Ивановна
подробно знала - на примере своей - этот сорт беленых комнат над
головой, мебелированных только серыми люстрами, где в слое
невесомости колеблются байковые паутины и размытый свет ложится
веерами, как бы не совсем раскрытыми, с одним особенно
таинственным, еле выпростанным уголком. В этой нежной пустоте
Катерина Ивановна спокойно проводила долгие бессонные часы - но
двоим там было просто некуда деваться друг от друга, и возникало
чувство бесприютности, особенно донимавшее Катерину Ивановну с
тех самых пор, как мать перестала храпеть по ночам и стала
дышать тяжело и страшно, словно кто-то раз за разом наступал на
пустой бумажный мешок.
Такое случалось и прежде, особенно после ссоры, когда они в
десять часов выключали электричество: по мере того, как вещи,
словно припоминаясь и восстанавливаясь по памяти, возникали из
темноты, на обеих сходила бессонная ясность, и одна боялась
потревожить бодрствование другой - более, чем самую чуткую
дрему. Обе лежали не шевелясь, обе замирали, когда внезапно
хлопала дверь подъезда или начинал гудеть водопровод. И в гостях
у Маргариты было то же самое, только шершавое дыхание слышалось
не слева, а справа, и ночные звуки возникали непривычные,
объемные - скорее мутные шумы, - чувствовался пятый этаж,
большой проспект с трамваями и тополями. Резкая новизна
трамвайных трелей (ночью и сверху казалось, что по этим
освещенным аппаратам кто-то звонит, звонит издалека) заставляла
Катерину Ивановну бояться, что старуха все-таки будет
потревожена, хотя она и понимала, что та как раз приучена к этим
долгим безответным звонкам. Катерине Ивановне было неуютно от
каменного простора, от высоты, и к этому прибавлялась странная
двухкомнатность Маргаритиной квартиры. Гостье, привыкшей к
одинарному жилью, вторая клетушка представлялась каким-то
секретным местом, где происходит совсем не то, что на открытой
половине жилья. Именно здесь Катерину Ивановну посетила смутная
догадка, что ей всегда и везде полагается делить помещение со
старухой, что это и есть ее настоящее место и судьба.
Она не могла объяснить, почему: видимо, причина заключалась в
том, что тридцатипятилетняя Катерина Ивановна еще совсем не жила
и не имела своего настоящего горя, поэтому ей придавались - как
дополнение до целого человека - чужие немощи, болезни,
сдавленные вздохи в темноте. Катерина Ивановна пыталась себе
объяснить, что ей просто нужен чей-то жизненный опыт, больший,
чем у подружки Маргариты, менявшейся по ходу жизни, будто
насекомое, навроде бабочки или стрекозы, и не помнившей саму
себя хотя бы год назад. Однако здесь заключалась не вся правда.
На самом деле опыт требовался не для того, чтобы пользоваться им
для каких-то целей или хотя бы знать его содержание: ему
следовало просто быть и заполнять собой пустоту, которая
образовалась за годы, когда детство Катерины Ивановны кончилось,
а взрослая жизнь так и не началась, и не было такого события,
которое не изживалось бы за единственный день. Теперь, когда
мать умерла, Катерине Ивановне требовалась другая старуха, и
Маргарита, увлекая ее к себе, предлагала замену - чисто
механическую, зато немедленно, пока судьба не учуяла брешь.
Но Катерина Ивановна не хотела у них ночевать, сегодня она
особенно боялась слюнявого бормотания Комарихи, все норовившей
предостеречь ее от каких-то таинственных бед и будто гадавшей по
трещинам на стенах своей помраченной комнаты. Трещины имели
такой значительный вид, словно начинались где-то очень далеко и
возникали непосредственно от ударов различных событий, а после
двигались по земле, по зданиям и камням, дорастая до логова
ведьмы, проникая туда со всех сторон, будто тонкие корни.
Сходство с корнями заставляло думать, что Комариха вдобавок
влияет на события, питая их гнилыми соками своего жилья, где на
спинке кровати горой громоздятся перепревшие тряпки, а в углу
мутнеют трехлитровые банки с чудовищными огурцами, похожими на
заспиртованных гадов и рыб. Что-то нашептывало Катерине
Ивановне, что от Комарихи следует держаться подальше, иначе
подмена д е й с т в и т е л ь н о произойдет, и тогда ее
сознание наполнится согбенными движениями старухи, этого
бесформенного сращения полумертвых таскаемых ног и страшно
живых, до кости щупающих рук, - и собственная жизнь Катерины
Ивановны не начнется никогда.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0928 сек.