Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Михаил Анчаров - Голубая жилка Афродиты

Скачать Михаил Анчаров - Голубая жилка Афродиты

Привет тебе, Аврора. Рассказывает Аносов. Крах третий.

 - Я посмотрел на часы и тут же забыл, который час.
Совершенно очевидно, что они сегодня не прилетят. Колючие звезды шевелились
в черном небе. Корыто локационной антенны вращалось как бешеное.
 - Ждать и догонять труднее всего, ждать и догонять. Мы
сильно продвинулись вперед и, по-видимому, догнали их. Теперь оставалось
только ждать.
 - Весь мир ждал. И мы ждали. После того, что произошло с
первым прилетевшим марсианином, у нас для этого были все основания. Сейчас,
когда они должны прилететь и уже нет возможности повлиять на события,
особенно важно припомнить все подробности того, что случилось в эти
последние безумные несколько часов.
 - Поначалу ничего не было заметно. Поначалу казалось,
что этот паршивый марсианин не был таким паршивым.
 - Я человек реальный, не фантазер. У меня сказано -
сделано. У меня тоже своя идея, которую я тащу через всю жизнь. Но только в
отличие от Кости и Памфилия идея моя практическая.
 - Суть дела состоит в следующем. Люди должны понимать
друг друга. А что у человека для понимания? Язык слов? Язык жестов? Язык
мимики? То есть понимание человека человеком держится по-прежнему на
догадках. Оцениваем жесты, симптомы, статичные признаки, ищем подтексты в
словах, догадываемся, что они означают на самом деле. Хаос, дисгармония.
 - Понять - значит упростить.
[Image]  - Понять себя - значит упростить себя. Отсюда
вся кибернетика - от идеи свести функции мозга к простым "да" и "нет". Для
частных задач расчета и управления она годится, для открытий - нет.
 - Вдумаемся. Машина - всегда для облегчения усилий.
Стало быть, ясно одно: человеку трудно с достаточной быстротой отвечать
"да" и "нет". А почему? Потому что самое трудное для человека - это сделать
выбор. Даже самый маленький выбор для него микротрагедия. А почему? Потому
что все, что есть, для чего-нибудь нужно.
 - Выбор относителен. В каждом варианте есть "за" и
"против". Поэтому истинное решение лежит за рамками противоположных
доводов. Но до этого надо созреть, а это всегда трагедия. Вредность или
полезность любого выбора относительна, и человек смутно чувствует это, к
его охватывает противоборство желаний. У робота же никаких желании нет,
поэтому решение его мгновенно. Желаний у него нет, но у него заодно нет и
совести.
 - Мы еще не знаем, что такое желания, но мы знаем, что
они есть. Мы стараемся понять причины желаний, потребностей, но суть их
одна - человек несчастен, если они не удовлетворены.
 - Но исполняются наши желания, и мы опять несчастны, так
как чаще всего результаты нас не удовлетворяют.
 - И очень часто мы испытываем счастье тогда, когда мы
этого вовсе не ожидаем. То есть удовлетворены какие-то наши глубинные
желания, о которых мы и понятия не имели.
 - Неизвестно, как поведет себя человек, столкнувшись с
одним и тем же фактом. Что это означает? Что человек нестабилен, что он
что-то вроде тумана или броунова движения? Нет. Стабильнее человека нет
ничего. Только стабильность его высшего порядка. Все его бесчисленные, не
поддающиеся учету реакции обеспечивают его главную стабильность, которая
делает его человеком и безошибочно отличает его от любого животного вида.
 - Что же это за отличие?
 - Не кажется ли вам, что единственное, что делает
человека человеком, это вовсе не способность вычислять, и анализировать, и
делать выбор - это умеют делать машины, не приспособляемость - это умеют
даже бациллы, - не кажется ли вам, что человека делает человеком только его
способность к сочувствию, распространяющаяся на окружающих?
 - Вы скажете, что это тоже мысль, и, стало быть, -
упрощение?
 - Да, но только в той мере, в которой она выражена
словами.
 - Подберите любой термин, назовите это чувство
нежностью, этикой, душевностью, состраданием, милосердием, совестью,
взаимопониманием, каким угодно словом назовите это чувство - наблюдение
останется верным: все человеческое связано у человека с этим, все звериное
или машинное - с отсутствием этого. Чего этого? Человечности. Человечности!
 - Так нельзя ли, спросил я себя, не дожидаясь, когда
станет известен механизм человечности, придумать механизм, улавливающий и
использующий симптомы гуманизма? Если есть это чувство - должны быть и его
симптомы.
 - Любое чувство - это процесс, то есть некая энергетика,
и, следовательно, на выходе всегда изменение биотоков. Значит, их можно
записать, получить энцефалограмму любого чувства, в том числе и главного
этого.
 - Если можно записать энцефалограмму, то ее можно и
воспроизвести. Можно построить генератор, способный передавать на
расстояние прихотливую звенящую энцефалограмму человечности, и она будет
накладывать свою синусоиду на весь спектр человеческих биотоков, и вызывать
резонанс, и отзываться эхом в человеческой душе, и, стало быть, эта задача
при всей ее сложности чисто техническая, а это уже по моей части. Так думал
я.
 - "Послушайте, - думал я, - а разве мы не занимаемся
этим повседневно? Разве вся педагогика, воспитание, школа, семья с самого
нашего детства не занимаются тем же самым? Только они это делают словами,
звуками, красками, которые вызывают образы, а я обойдусь без промежуточного
звена и, стало быть, смогу проще дойти до больших глубин и сделать рефлекс
человечности устойчивым, как потребность".
 - Но тут передо мной вставал другой вопрос. Где взять
образцы?
 - Кто решится энцефалограмму одного человека сделать
эталоном для всех остальных? В любом случае остается сомнение: а нет ли
более высокого образца? И кроме того, где доказано, что сама человечность
статична, не изменяется, не эволюционирует? Где доказано, что в каждом
следующем поколении не может быть достигнута более высокая ступень? Кто же
решится остановить этот великий процесс и загнать человечность в одну, даже
самую просторную, колодку?
 - Так возник вопрос о последствиях.
 - Сегодня уже нельзя отмахнуться от этического смысла
науки вообще и любого эксперимента в частностисти. Поняли уже, наконец, что
научное открытие, изобретение не нейтральны. Молотком можно забить гвоздь,
но можно и пробить голову. Важно, в чьих руках молоток.
 - Науку остановить нельзя, но ученые повзрослели, и
никто уже теперь не идет на эксперимент, не предусмотрев "фул пруф", защиты
от дурака, не разработав техники безопасности. Панорама домов уходила в
легкий августовский туман.
 - Я выпил молока и стал тихонько убирать захламленную
мастерскую. В душе у меня звенели трамваи моего детства.
 - Она все еще спала.
- Благородная норма, - сказал когда-то старик.
 - Она спала.
 - Я наклонился и стал смотреть на эту вздрагивающую на
шее голубую жилку, в которой была заключена светлая и яростная надежда всей
мыслимо обозримой вселенной.
 - Как же мне было поступить? Как же снять противоречие
между необходимостью проверить эту идею (чересчур заманчивы были
последствия) и необходимостью обезопасить человечество от этой идеи
(чересчур страшны были последствия)?
 - А выход нашелся очень простой. Вот какая моя задача -
лично моя, какая моя задача конкретно, как ученого? Моя задача:
смонтировать генератор, способный глушить синусоиду бесчеловечности. Вот и
все.  - Вот и выход из моего противоречия науки с этикой.
 - Не нужно создавать единого эталона человечности и тем
тормозить ее эволюцию. А нужно глушить бесчеловечность и тем тормозить ее
эволюцию.
 - Создавать идеалы - это дело оторвавшегося от земли
Памфилия и держащегося за землю Якушева.
 - Я не художник. Не мое дело создавать идеалы. Мое дело
- выпалывать все, что мешает их цветению.
 - Кто мне в таком деле поможет? Человек, которому легче
всего взглянуть со стороны на земную норму, на человеческий вид в целом и
который, с другой стороны, сам бы ничем не отличался от нормального
человека. Кто же это? Вы угадали. Марсианин.
 - А теперь надо рассказать о четырех ребятах, из-за
которых все окончилось благополучно. Если, конечно, можно считать
благополучным неудавшийся эксперимент.
 - Главная среди этих четырех была одна гречанка. Я тогда
еще понятия не имел, что она старая знакомая Кости Якушева.
 - Она была немножко лохматая, с огромными, не то
огненными, не то меланхоличными глазами. Рот у нее был всегда полуоткрыт.
Бывало, уставится и смотрит. И не поймешь, думает она о чем-нибудь или
просто ждет, когда же ты, наконец, уйдешь.
 - Сначала все считали ее глупой. Но это быстро прошло.
- Телка, - сказал наш сотрудник Кожин. - Уставилась и смотрит. Интеллект на
точке замерзания.
 - И еще многое говорил. А потом совсем интересно
говорил. Мы все забыли даже, из-за чего он разговорился. А когда стало
совсем интересно и он уже одобрительно поглядывал на нее и думал: вот,
наконец, у нее что-то живое в глазах, - в этот самый момент она усмехнулась
и спрашивает его:
- Стараешься?
 - А потом пошла прочь и сорвала травину длинную и
голенастую. А мы смотрели, как она шла, далеко отставив согнутую в локте
руку, так как травина была длинная и голенастая и светлый конец травины она
держала губами.
 - Как она шла! Посмотрели бы вы, как она шла! А у Кожина
был бледный вид.
 - Он опять заговорил о чем-то, но Толич сказал:
- Тебя почему-то интересно было слушать, пока она здесь стояла. А теперь
неинтересно. А может быть, ты глупый?
 - Кожин тогда повернулся и ушел. От Толича всегда можно
было ожидать нелепых выводов. Он этим славился.
 - А как она танцевала! Боже! Она распускала тяжелый
пучок волос, встряхивала головой и роняла волосы на спину. Грива! И тогда
она начинала танцевать. Кисти рук отведены в стороны, шаги длинные,
повороты - не уследишь, талия - как тростинка! А в глазах опять никакого
выражения. Нельзя понять - интересно ли ей, что на нее смотрят, или она
просто дожидается, когда устанут на нее смотреть и разойдутся. И все время
летающая грива волос.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0434 сек.