Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Л.Н.Толстой - ДВА ГУСАРА.

Скачать Л.Н.Толстой - ДВА ГУСАРА.

                  VIII.

    Сашка, перетянувшись кушаком, доложил, что лошади готовы, но требовал, чтоб
сходить прежде взять графскую шинель, которая будто бы триста рублей с
воротником стоит, и отдать поганую синюю шубу тому мерзавцу, который ее
переменил на шинель у предводителя; но Турбин сказал, что искать шинели не
нужно, и пошел в свой нумер переодеваться.
  Кавалерист беспрестанно икал, сидя молча подле своей цыганки. Исправник,
потребовав водки, приглашал всех господ ехать сейчас к нему завтракать, обещая,
что его жена сама непременно пойдет плясать с цыганками. Красивый молодой
человек глубокомысленно растолковывал Илюшке, что на фортепьянах души больше, а
на гитаре бемолей нельзя брать. Чиновник грустно пил чай в уголку и, казалось,
при дневном свете стыдился своего разврата. Цыгане спорили между собой
по-цыгански и настаивали на том, чтобы повеличать еще господ, чему Стеша
противилась, говоря, что барорай (по-цыгански: граф или князь, или, точнее,
большой барин) прогневается. Вообще уже догорала во всех последняя искра
разгула.
  - Ну, на прощанье еще песню и марш по домам, - сказал граф, свежий, веселый,
красивый более чем когда-нибудь, входя в залу в дорожном платье.
  Цыгане снова расположились кружком и только было собрались запеть, как вошел
Ильин с пачкой ассигнаций в руке и отозвал в сторону графа.
  - У меня всего было пятнадцать тысяч казенных, а ты мне дал шестнадцать тысяч
триста, - сказал он: - эти твои, стало быть.
  - Хорошее дело! давай!
  Ильин отдал деньги, робко глядя на графа, открыл было рот, желая сказать что-то,
но только покраснел так, что даже слезы выступили на глаза, потом схватил руку
графа и начал жать ее.
  - Убирайся! Илюшка!.. слушай меня... на вот тебе деньги; только провожать меня с
песнями до заставы. - И он бросил ему на гитару тысячу триста рублей, которые
принес Ильин. Но кавалеристу граф так и забыл отдать сто рублей, которые занял у
него вчера.
  Уже было десять часов утра. Солнышко поднялось выше крыш, народ сновал по
улицам, купцы давно отворили лавки, дворяне и чиновники ездили по улицам, барыни
ходили по гостиному двору, когда ватага цыган, исправник, кавалерист, красивый
молодой человек, Ильин и граф, в синей медвежьей шубе, вышли на крыльцо
гостиницы. Был солнечный день и оттепель. Три ямские тройки с коротко
подвязанными хвостами, шлепая ногами по жидкой грязи, подъехали к крыльцу, и вся
веселая компания начала рассаживаться. Граф, Ильин, Стешка, Илюшка и
Сашка-денщик сели в первые сани. Блюхер выходил из себя и, махая хвостом, лаял
на коренную. В другие сани уселись другие господа, тоже с цыганками и цыганами.
  От самой гостиницы сани выровнялись, и цыгане затянули хоровую песню.
  Тройки с песнями и колокольчиками, сбивая на самые тротуары всех встречавшихся
проезжающих, проехали весь город до заставы.
  Немало дивились купцы и прохожие, незнакомые и особенно знакомые, видя
благородных дворян, едущих среди белого дня по улицам с песнями, цыганками и
пьяными цыганами.
  Когда выехали за заставу, тройки остановились, и все стали прощаться с графом.
  Ильин, выпивший довольно много на прощаньи и вс„ время правивший сам лошадьми,
вдруг сделался печален, стал уговаривать графа остаться еще на денек, но когда
убедился, что это было невозможно, совершенно неожиданно со слезами бросился
цаловать своего нового друга и обещал, что, как приедет, будет просить о
переводе в гусары в тот самый полк, в котором служил Турбин. Граф был особенно
весел, кавалериста, который утром уже окончательно говорил ему ты, толкнул в
сугроб, исправника травил Блюхером, Стешку подхватил на руки и хотел увезти с
собой в Москву и, наконец, вскочил в сани, усадил рядом с собой Блюхера, который
вс„ хотел стоять на середине. Сашка, попросив еще раз кавалериста отобрать-таки
у них графскую шинель и прислать ее, тоже вскочил на козлы. Граф крикнул:
  "пошел!", сняв фуражку, замахал ею над головой и по-ямски засвистал на лошадей.
  Тройки разъехались.
  Далеко впереди виднелась однообразная снежная равнина, по которой извивалась
желтовато-грязная полоса дороги. Яркое солнце, играя, блестело на талом,
прозрачной корой обледеневшем снегу и приятно пригревало лицо и спину. От потных
лошадей валил пар. Колокольчик побрякивал. Какой-то мужичек с возом на
раскатывающихся санишках, подергивая веревочными вожжами, торопливо сторонился,
бегом шлепая промокнувшими лаптишками по оттаявшей дороге; толстая, красная
крестьянская баба с ребенком за овчинной пазухой сидела на другом возу, погоняя
концами вожжей белую шелохвостую клячонку. Графу вдруг вспомнилась Анна
Федоровна.
  - Назад! - крикнул он.
  Ямщик не понял вдруг.
  - Поворачивай назад! Пошел в город! Живо!
  Тройка опять проехала заставу и бойко подкатила к дощатому крыльцу дома госпожи
Зайцовой. Граф быстро взбежал на лестницу, прошел переднюю, гостиную и, застав
вдовушку еще спящею, взял ее на руки, приподнял с постели, поцаловал в заспанные
глазки и живо выбежал назад. Анна Федоровна спросонков только облизывалась и
спрашивала: "Что случилось?". Граф вскочил в сани, крикнул на ямщика и, уже не
останавливаясь и даже не вспоминая ни о Лухнове, ни о вдовушке, ни о Стешке, а
только думая о том, что его ожидало в Москве, выехал навсегда из города К.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0433 сек.