Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Уильям Гасс - Мальчишка Педерсенов

Скачать Уильям Гасс - Мальчишка Педерсенов

   2
 
   В роще рос барбарис, лежал под деревьями и прятался в снегу. Дубы
поднимались высоко, раскинув ветви; кора на них была черная и морщинистая.
Кое-где я видел заиндевелые завитки травы, примерзшие к земле, и высокие,
убитые ветром снежные кучи, из которых высовывал свои шипы барбарис. Ветер
сбросил некоторые сучья на сугробы; солнце положило на их склоны тени
других ветвей и перегибало через гребни. За рощей начинался подъем.
Снежный. Папа и Ханс несли ружья. Мы пробирались вдоль сугробов
пригнувшись. Я слышал наше тяжелое дыхание и скрип снега, земли, башмаков.
Мы шли медленно и все мерзли.
   Над снегом, между ветвями, я видел конек дома Педерсенов, а  ближе  -
крышу хлева. Мы двигались к хлеву. Папа иногда останавливался и смотрел,
нет ли дыма, но в небе ничего не было. Большой Ханс наткнулся на куст, и
шип проколол его шерстяную перчатку. Папа показал ему, чтобы не шумел. Я
чувствовал сквозь перчатку пистолет - тяжелый и холодный.  Где  мы  шли,
снег с земли почти совсем сдуло. Я больше смотрел на пятки  Ханса:  выше
смотреть - болела шея. А когда посмотрел - нет ли дыма, щеку  мне  обдал
ветерок и прижал кожу к кости. Я мало о чем думал: не потерять бы из ви-
ду пятки Ханса да о том, что уши у меня горят даже под  шапкой,  и  губы
стянуло, и всякое движение причиняет боль. Папа вел  между  дубами,  где
сумасшедший ветер оголил землю и намел языки снега возле стволов. Иногда
нам приходилось пробираться через маленький сугроб, чтобы каждый раз  не
делать крюк. Крыша дома поднималась все выше над сугробами,  и  наконец,
когда мы миновали один угол, над крутым ярким скатом показалась на солн-
це труба, очень черная, как потухшая сигара, с  белым  снегом  на  конце
вместо пепла.
   Я подумал: огонь не горит, они, наверно, замерзли.
   Папа остановился и показал головой на трубу.
   Понял? огорченно сказал Ханс.
   Тут я увидел, как с макушки сугроба слетело облачко снега,  и  глазам
стало больно. Папа быстро взглянул на небо, но  оно  было  ясное.  Ханс,
опустив голову, топал ногами и шепотом ругался.
   Да, сказал папа, кажется, напрасно съездили. В доме никого.
   Педерсены умерли, сказал Ханс, по-прежнему глядя в землю.
   Замолчи. Я увидел, что губы у папы потрескались: сухая, совсем  сухая
щель. Под ухом ходил желвак. Замолчи, сказал он.
   С верхушки трубы сорвалась легкая  ленточка  снега  и  пропала.  Снег
странно елозил у меня перед глазами, и  я  старался  не  шевельнуться  в
скорлупе моей одежды - один, испуганный пространством, налившимся в  ме-
ня, белым, пустым, ослепительным простором, таким же, как  пустыня  вок-
руг, горящая холодом, вздыбленная волнами, и мне  захотелось  свернуться
клубком, прижать лицо к коленям, но я знал, что, если заплачу, мои  веки
смерзнутся. В животе заурчало.
   Ты что это, Йорге? спросил папа.
   Ничего. Я хихикнул. Наверно, замерз, па. Я рыгнул.
   Черт, громко сказал Ханс.
   Молчи.
   Я ковырнул снег носком башмака. Мне хотелось сесть, и если было бы на
что, то сел бы. Только одного хотелось - прийти домой и сесть. Ханс  пе-
рестал топать и смотрел сквозь деревья в ту сторону, откуда мы пришли.
   Был бы кто в доме - огонь бы развел, сказал папа.
   Он шмыгнул носом и утерся рукавом.
   Любой бы - понимаешь? он повысил голос. Любой бы, кто в доме,  развел
бы огонь. Педерсены скорей всего ищут своего  дурака  мальчишку.  Сорва-
лись, наверно, и печь бросили. Она погасла. Голос его  осмелел.  А  если
кто пришел, когда их не было, он тоже первым делом развел бы  где-нибудь
огонь, и мы бы дым видели. В такой холод чертовский иначе нельзя.
   Папа взял ружье, которое нес переломленным через левую руку, и  нето-
ропливо повернул стволом вверх. Оба патрона выпали, и он  засунул  их  в
карман пальто.
   Это значит - в доме никого. Дым не идет, сказал он веско, и это  зна-
чит, что в доме никого нет.
   Большой Ханс вздохнул.
   Ладно, пробурчал он, стоя поодаль. Пошли домой.
   Мне хотелось сесть: вот тут диван, вот тут кровать  -  моя,  белая  и
пухлая. И лестница, холодная, скрипучая. И во рту у  меня  холодная  су-
хость и ломит зубы, как всегда дома, и в животе холодная буря, и  щиплет
глаза. Мальчишкин зад отпечатался в тесте. Мне хотелось сесть. Мне хоте-
лось вернуться туда, где мы привязали коня Саймона, и оцепенело сесть  в
сани.
   Да, да, пойдем, сказал я.
   Папа улыбнулся - ну и гад, гад, - а он не знал и половины того, что я
теперь знал, с занемелым сердцем и отгоревшими ушами.
   Можем хотя бы оставить записку, что Большой Ханс спас их мальчишку. А
то не по-соседски получится. Да и вон в какую даль ехали. Ну что?
   Что по-соседски, а что не по-соседски, много  ты  в  этом  понимаешь?
закричал Ханс.
   Он выбросил патроны из ружья в снег и стал топтать их. Один закатился
в сугроб, так что виднелось только медное дно,  а  другой  разломился  и
утонул в снегу. Под ногой у Ханса рассыпался черный порох.
   Папа рассмеялся.
   Па, пойдем, холодно, сказал я. Слушай, я не  храбрый.  Нет.  Мне  все
равно. Мне холодно, и все.
   Хватит скулить, всем холодно. Большому Хансу вон как холодно.
   А тебе нет, что ли?
   Ханс втаптывал в снег черные зерна.
   Да, ухмыляясь, сказал папа. Есть маленько. Есть. Он обернулся.  Назад
дорогу найдешь, Йорге?
   Я пошел, а он снова засмеялся, громко и злорадно, чтоб ему  сдохнуть.
Я ненавидел его. Господи, до чего я его ненавидел. Уже не как отца.  Как
это обжигающее пространство.
   Я никогда так не делал, как паршивец Педерсен, сказал  он,  когда  мы
тронулись. Такие, как Педерсен, всегда  напрашиваются  на  неприятности.
Прямо молятся о них. Пусть сам найдет мальчишку. Он знает, где мы живем.
Это не по-соседски, но я его в соседи не выбирал.
   Да, сказал Ханс, пусть старый черт сам ищет.
   Держал бы малого за заборами своими. На кой черт он к нам его  послал
- заботу лишнюю? Сам снегу просил. На колени падал. И что, готов оказал-
ся? А? Готов? К снегу? К снегу никто не бывает готов.
   Если бы я потерялся, старый черт к тебе не пришел бы, сказал я, но  я
не думал, что говорю, просто сказал. Сосед, рассосед - так ему и надо. Я
чувствовал, как движутся подо мной сани.
   Кто его знает, святого Пита, сказал Ханс.
   Я двигался быстро. И не старался пригибаться. Я  смотрел  в  просветы
между деревьями. Искал место, где мы оставили Саймона и сани. Я подумал,
что Саймона увижу раньше - может быть, пар из его рта над  сугробом  или
возле дерева. Нога поскользнулась на тонком снегу, не сдутом с нашей до-
рожки. Правой рукой я все еще держал пистолет и  потерял  равновесие.  Я
хотел опереться на левую, но она ушла по локоть в сугроб и  барбарисовые
колючки. Я отдернул руку и сильно упал.  Хансу  и  папе  это  показалось
смешным. Только ноги, лежавшие передо мной, были не мои. Я готов был по-
божиться. Это было непонятно. Из-под снега, отброшенного моей ногой, вы-
сунулось конское копыто, и я нисколько не испугался и не удивился.
   Похоже на копыто, сказал я.
   Папа и Ханс молчали. Я посмотрел на них, издалека. Теперь ничего. Три
человека на снегу. Красный шарф, варежки... чей-то лед и  уголь...  Кар-
тинка на январь. Но за ними, на голых холмах? Тут меня  осенило:  досюда
он доехал верхом. Я посмотрел на копыта с подковой - они были не из этой
картинки. На январской дохлых лошадей не будет. На снежных горках  будет
путаница санных следов, зеленые деревья, опрокинувшиеся санки. Хотя  бы.
Или застывшее озеро и шумные ребята на коньках. Три  человека.  Задом  в
снегу: один. Дохлая лошадь и пистолет. И я  услышал  вопрос,  явственно,
как будто мне крикнула девочка из календаря: ты собираешься встать и ид-
ти? Или это была рождественская картинка? Большое полено, и  я  лежу  на
теплом оранжевом дереве в моей фланелевой пижаме. Мне только что подари-
ли духовой пистолет. А вопрос был: собираюсь я встать и идти? У Ханса  и
папы ноги стоят крепко, как лошадиные. Тоже подкованы? Их тела спрятаны?
Кто их здесь поставил? А на Рождество печенья сделаны по форме  детского
мертвого мокрого зада... может быть, с вишенкой, чтобы оживить бледность
теста... угольком из печки. Но я не мог просто сказать, что  это  похоже
на копыто или похоже на подкову, и идти дальше, потому что Ханс  и  папа
ждали позади меня в шерстяных шапках и хлопали варежками... как  на  ян-
варской картинке. Улыбались. Я учился кататься на коньках.
   Наверное, досюда он доехал верхом.
   Наконец папа сказал вялым голосом: о чем ты толкуешь?
   Ты сказал, что у него была лошадь, па.
   О чем ты толкуешь?
   Вот она, лошадь.
   Ты что, никогда подковы не видел?
   Обыкновенная лошадиная подкова, сказал Ханс. Пошли.
   О чем ты толкуешь? снова сказал папа.
   Человек, который напугал мальчишку Педерсенов. Которого он видел.
   Хреновина, сказал папа. Это какая-нибудь из педерсеновских лошадей. Я
узнал подкову.
   Правильно, сказал Ханс.
   У Педерсена только одна лошадь.
   Это она и есть, сказал Ханс.
   Эта лошадь бурая, так?
   У лошади Педерсена задние ноги коричневые, я  помню,  сказал  Большой
Ханс.
   У него вороная.
   Задние ноги коричневые.
   Я стал отгребать снег. Я знал, что лошадь у Педерсена вороная.
   Какого черта? сказал Ханс. Пошли. Будем стоять на таком морозе и спо-
рить, какой масти у Педерсена лошадь.
   У Педерсена вороная, сказал папа. Ничего коричневого у ней нет.
   Ханс сердито повернулся к папе. Ты сказал, что узнал подкову.
   Я обознался. Это не она.
   Я продолжал отгребать снег. Ханс нагнулся и толкнул меня. Там, где  к
лошади примерз снег, она была белая.
   Она бурая, Ханс. Педерсена лошадь вороная. Эта бурая.
   Ханс все толкал меня. Черт бы тебя взял, повторял он  снова  и  снова
тонким, не своим голосом.
   Ты с самого начала знал, что лошадь не Педерсена.
   Это было похоже на песню. Я осторожно встал и сдвинул предохранитель.
Может, к концу зимы кто-нибудь наткнется в снегу на его ноги. Мне  каза-
лось, что я еще раньше застрелил Ханса. Я знал, где он держит пистолет -
под своими журналами в комоде, - и хотя я никогда раньше об этом не  ду-
мал, все развернулось передо мной до того натурально, что так,  наверно,
и произошло на самом деле. Конечно, я их застрелил -  папу  на  кровати,
маму в кухне, Ханса, когда он пришел с поля. Мертвые, они не сильно  от-
личались бы от живых, только шуму от них меньше.
   Йорге, погоди... осторожнее с этой штукой. Йорге. Йорге.
   Его ружье упало в снег. Он вытянул перед собой обе руки. Потом я сто-
ял один во всех комнатах.
   Ты трус, Ханс.
   Медленно пятясь, он загораживался от меня руками...  загораживался...
загораживался.
   Йорге... Йорге... погоди... Йорге... Как песня.
   После я разглядывал его журналы, засунув руку в трусы, и меня обдава-
ло жаром.
   Я застрелил тебя, трусливый Ханс. Больше не будешь  кричать,  толкать
меня, тыкать под ребра в хлеву.
   Эй, погоди, Йорге...послушай... А? Йорге... постой... Как песня.
   После только ветер и теплая печь. Дрожа, я поднялся на цыпочки. Подо-
шел папа, и его я тоже взял на мушку. Я водил стволом туда и  сюда...  с
Ханса на папу... с папы на Ханса. Исчезли. В  углах  окна  растет  снег.
Весной буду какать с открытой дверью, смотреть на черных дроздов.
   Йорге, не валяй дурака, сказал папа. Я знаю, что ты замерз. Мы поедем
домой.
   ...трус трус трус трус... Как песня.
   Нет, Йорге, я не трус, сказал папа, приятно улыбаясь.
   Я застрелил вас обоих пулями.
   Не валяй дурака.
   Весь дом пулями. И тебя.
   Чудно - я не почувствовал.
   Они никогда не чувствуют. Кролики чувствуют?
   Он с ума сошел. Господи, Маг, он с ума сошел.
   Я не хотел. Я ее не прятал, как ты. Я ему не поверил. Это не я  трус,
а вы вы заставили меня заставили ехать, вы сами трусы трусы с самого на-
чала трусили.
   Ты просто замерз.
   Замерз или с ума сошел... Господи... одно и то же.
   Он просто замерз.
   Потом папа забрал пистолет и положил к себе в карман.  Ружье  у  него
было перекинуто через левую руку, но он дал мне пощечину, и  я  прикусил
язык. Папа брызгал слюной. Я повернулся и, прижимая рукав к лицу,  чтобы
не так жгло, побежал назад той же тропинкой.
   Говнюк ты, крикнул мне вслед Большой Ханс.
 
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.067 сек.