Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Уильям Гасс - Мальчишка Педерсенов

Скачать Уильям Гасс - Мальчишка Педерсенов

   2
 
   Когда мне стало так холодно, что стало все равно, я прополз к южной стороне
дома, разбил окно пистолетом - о нем я только сейчас вспомнил - и влез в
полуподвал, порвав о стекло куртку. Ноги подламывались, я то и дело
присаживался в темных углах, в холодных плесневелых закутках между ящиками.
И вдруг заснул.
   Я думал, что проснулся сразу, однако свет за окном  был  красным.  Их
загнали в погреб, вспомнил я. Но, хотя замерз так, что  будто  отделился
от себя, я остался на месте и думал, не идет ли все к тому, чтобы я очу-
тился в погребе взамен мальчишки, которого он упустил. Да, его не ждали.
А мальчишка Педерсенов - может, он был вроде как  бы  вестью.  Нет,  мне
больше нравилась мысль, что нас обменяли, как пленных. Я вернулся в свою
страну. Нет, скорее  мне  дали  страну.  Новую  необитаемую  землю.  Чем
дальше, тем больше, пока мы ехали, я выскальзывал из себя - может  быть,
меня вытеснял холод. Так или иначе, голова у меня была чудная,  с  пере-
сохшими глазами, затуманенная, всё разорванное. Да,  он  был  быстрый  и
бесшумный. Кролик просто споткнулся. Помидоры ничего не чувствуют замер-
зая. Я подумал о мягкости туннеля, следах лопаты на снегу. А  что,  если
снег глубиной в тридцать метров. Вниз, вниз. Бело-синяя  пещера,  синева
темнеет. И отсюда отходят туннели, как ветви дерева.  И  красивые  залы.
Это уже февраль? Я вспомнил кино, где листы  слетали  с  календаря,  как
листья. Девушки в красном кружевном белье уносились на  лыжах  из  виду.
Тишина туннеля. Глубже и глубже. Лестница. Широкая, высокая лестница.  И
балконы. Ледяные окна и мягкий зеленый свет. Ах.  В  феврале  еще  будет
снег. Вот я съезжаю с хлева, шуршат полозья. Я опасно  кренюсь,  но  все
равно качусь дальше. Теперь в желоб, быстрый снежный желоб, и  мальчишка
Педерсенов плывет грудью вниз. Теперь они все утонули в снегу, так ведь?
Мальчишка - за то, что убил свою семью. А я? Должен замерзнуть. Но я уй-
ду до этого, вот что хорошо, я уже ухожу. Да. Чудно. Я стал чем-то,  что
надо ощупать, найти больные места, как ржавчину и гниль в шурупах и дос-
ках, перетертые места в ремнях, и до  этих  мест  было  трудно  достать,
пальцы в перчатках не гнулись, концы их болели. Из носу текло. Как инте-
ресно. Странно. В ноге судорога, она меня, наверно, и разбудила. Как чу-
жие я ощущал свои плечи в куртке, обод шапки на лбу, а на жестком полу -
еще более жесткие - свои ступни и крепко прижатые к груди колени. Я ощу-
щал их, но ощущал иначе, чем всегда, - как распор болта в стали, как тя-
гу кожаного гужа, как натиск половицы на половицу в сплоченном полу, как
тугой поворот  плотно  пригнанной  пары  колес,  стесненность  разбухших
брусьев и глубоких зимних ключей.
   Я не видел топку, но огня не было. Я знал, угли в ней остыли. В  раз-
битом окне застряла радуга и бросила на  пол  цветные  пятна.  Один  раз
сквозь нее пробежал ветер, и снежинка повернулась.  Лестница  уходила  в
темноту. Если на ней появится щелка света, подумал я, придется стрелять.
Я нашарил пистолет. Потом я увидел погреб, закрытую  дверь,  за  которой
Педерсены.
   Умерли они уже? Должны были. Все умерли, кроме меня. Более или менее.
Большой Ханс, конечно, не совсем - если только этот не догнал его,  вою-
щего. Но Большой Ханс бежал как трус. Это ясно. Может, даже  лучше,  что
он жив и пропадет в снегу. У меня не было его журналов, но я помнил, как
они выглядят, надутые в лифчиках.
   Дверь была деревянная, с деревянным засовом. Засов я отодвинул легко,
но дверь застряла. Не должна была застрять, но застряла - заело  сверху.
Я попробовал разглядеть верх, встав на цыпочки, но пальцы  на  ногах  не
выгибались, и я валился на сторону. Не с чего ей застревать, подумал  я.
Нет никакой причины. Я снова дернул, очень сильно.  Упала  деревяшка,  и
дверь, задрожав, открылась. Подклинена. Зачем? Есть же засов. В  погребе
было еще темнее и пахло землей и плесенью.
   Может, они свернулись клубком, как мальчишка, когда он упал. Может, у
них иней на одежде и волосы схватило льдом. Какого  цвета  у  них  носы?
Хватит мне смелости дернуть? Если хозяйка мертвая, посмотрю у ней  между
ног. Я не Ханс, чтобы их растирать. Большой Ханс убежал. Пропал в снегу.
Здесь ни чайника, ни печки. Перед тем как такое устроить, надо всё расс-
читать. Я подумал о том, как затвердели губки в ведре.
   Я ушел за ящики, спрятался и стал следить за лестницей. В пятне света
деревяшка была оранжевой. Он слышал меня, когда я разбил стекло, и когда
выдернул дверь, и когда упал клин. Он ждал за дверью наверху, над  лест-
ницей. Чтобы я туда поднялся. Он ждал. Все это время. Ждал, пока мы сто-
яли в хлеву. Ждал, когда выйдет папа с ружьем наперевес. Он не рисковал,
ждал.
   Я понимал, что ждать не могу. Я понимал, что надо выбираться обратно.
Там он тоже будет ждать. Я медленно сяду в снег,  как  папа.  Это  будет
обидно, особенно обидно после всего, что я пережил и теперь был на поро-
ге чего-то чудесного - я чувствовал, как оно  уже  странно  трепещет  во
мне, в той части меня, которая воспарила и спокойно смотрела с высоты на
залубеневшую кучку моей одежды. Да, вот что папа забыл.  Мы  могли  вос-
пользоваться лопатой. И с ней я бы нашел бутылку. С ней  мы  бы  поехали
домой. У печки я пришел бы в себя, я бы отогрелся. Но когда я  думал  об
этом, меня это уже не привлекало. Я больше не хотел прийти в себя  таким
способом. Нет. Я был рад, что он забыл про лопату. Но он... он ждал. Па-
па всегда говорил, что умеет ждать; что Педерсен не умел. Но мы с  папой
не сумели - только Ханс остался, когда мы вышли, а тот, кто по-настояще-
му умеет ждать, ждет. Он знает, что я не смогу ждать. Он  знает,  что  я
замерзаю.
   Может быть, Педерсены просто спят.  Надо  убедиться,  что  старик  не
подглядывает. Такое дело. Папа притворялся спящим. Мог и мертвым притво-
риться? Она не очень-то интересная. Толстая. Седая. Но между ног у  всех
одинаково. Свет в окне слабел. Видневшийся там кусок неба был  дымчатым.
Осколки стекла отблестели. Я услышал ветер. Снег за окном поднимался.  С
балки свисала паутина, неподвижно, как проволочная сетка. Снежинки  вле-
тали одна за другой и исчезали.  Я  торопливо  считал:  три...  одиннад-
цать... двадцать пять. Одна опустилась около меня. Может быть, Педерсены
вправду спят. Я снова подошел к двери и заглянул. На банках лежали  сла-
бые полосы света. Я попробовал пол ногой. Вдруг подумал о змеях. Я  дви-
нул ногу вперед. Обошел все углы, но по полу никто не ползал. Все-таки -
облегчение. Я вернулся и спрятался за  ящиками.  Ветер  усиливался,  нес
снег, стекло поблескивало в  неожиданных  местах.  Мертвые  шляпки  кро-
вельных гвоздей в открытом бочонке белели матово. Господи боже.  Наверху
в доме громко хлопнула дверь. Он перестал выжидать.
   За то, что убил свою семью, мальчишка должен замерзнуть.
   Лестница была крутая и без перил. Она будто  спотыкалась  в  воздухе.
Слава богу, ступени крепкие и не скрипят. Под меня  наливалась  темнота.
Ужас высоты. Но я просто взбирался наверх с санками под мышкой. Еще  ми-
нута, и помчусь с края крыши, вниз по крутому сугробу, вздымая  снег.  Я
застыл на ступеньке, вытянулся. Провалившись в пустоту, я полечу  вокруг
темной звезды. Не календарь на март. Может быть, меня найдут весной, бу-
ду висеть на этой лестнице, как зазимовавший кокон.
   Я тихо пробрался наверх и толкнул дверь. На кухонных обоях были  цве-
точные горшки, зеленые и очень большие. В каждом рос  громадный  красный
цветок. Я засмеялся. Мне понравились обои. Я полюбил их; они  мои;  сме-
ясь, я ощупал зеленые горшки и обвел пальцами красный цветок.  Слева  от
двери над лестницей было окно, смотревшее на заднюю веранду.  Я  увидел,
что ветер несет снег на снеговика. Небо за ним было - сплошной свинец, а
весь снег - пепельный. Через веранду шли следы, глубокие и четкие.
   Я уже готов был праздновать, но вовремя одумался и  юркнул  в  чулан,
присел на корточки между метел и опустил лицо на руки. По длинному зеле-
ному склону холма брели цепочкой овцы. Это была моя любимая  картинка  в
книге, которую я получил в восемь лет. На ней не было людей.
   Я злился, а папа хохотал. Она была у меня с весны, со  дня  рождения.
Потом он ее спрятал. Тогда у нас уборная была за домом. До чего  же  там
было холодно, а внизу - темно. Я нашел ее в уборной, разорванную,  стра-
ницы валялись на мокром, замерзавшем полу. А в очке плавали кудрявые ов-
цы. Там даже лед был. У меня сделался припадок, я катался и бил  ногами.
Папа шлепнул себя по ляжкам и захохотал. Я спас только краснощекого мор-
датого мальчика в голубом, хотя его как раз не любил. Корова была порва-
на. Мама сказала, что когда-нибудь я получу новую. И первое время,  каж-
дый день, хотя снег нарастал все выше, а небо было мертвое и дули ветры,
я ждал, что снова придет тетя и принесет мне, как  обещано,  книгу.  Она
так и не пришла.
   А журналы Ханса почти что мои.
   Но он может вернуться. Но домой он меня не выгонит, нет. Ей-богу, ка-
лендарь был чистый, линии четкие и ясные, краски яркие и веселые,  а  на
льду - восьмерки, и красные губы пели, и снег принадлежал мне, и высокое
небо тоже, обжигающе красивое, раскаленно-голубое. Но он может. Он быст-
рый.
   Теплее ли тут, я не мог понять, но было не так сыро, как  возле  ящи-
ков, и пахло мылом. На кухне был свет. Он проникал через щелку,  которую
я оставил в двери чулана для спокойствия. Но свет слабел. Через щелку  я
видел раковину, теперь молочную. Снежинки стали падать с неба, они  тер-
лись углами о стекло, а потом ветер снова подхватывал их и уносил. В се-
ром они становились невидимы. А потом прилетали - вдруг - из серого, как
полова с зерна, и касались стекла, когда  их  закручивал  ветер.  Что-то
черное подпрыгивало. В глубине серого, там, где снег. Попрыгало чудно  и
пропало. Черная вязаная шапка, подумал я.
   Выходя, я сшиб ногой ведро, а когда побежал к окну, левая нога подло-
милась, и я ударился о раковину. Свет гас. Летел снег.  Он  летел  почти
вровень с землей, мой снег. Поднимались клубы. Потом, в  затишье,  когда
снег улегся и стали видны разросшиеся тени на сугробе, я увидел его спи-
ну на лошади. Я увидел взмах хвоста. И снова  поднялся  снег.  Трепались
большие полотнища. Он уехал.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0911 сек.