Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Юрий Медведев - КУДА СПЕШИШЬ, МУРАВЕЙ?

Скачать Юрий Медведев - КУДА СПЕШИШЬ, МУРАВЕЙ?

                             5. Подпирающие небо
 
   Мы шли правым берегом Тас-Аксу. Склоны ущелья - метров на тридцать
вверх - были ободраны, искорежены, будто вспаханы мотыгами исполинов. Ни
деревьев, ни кустарника, лишь кое-где зелеными заплатами пробивалась
молодая трава да валялись изуродованные стволы елей с начисто содранной
корой. Приходилось огибать камни величиной со стог сена - их приволок
сель. Житель равнин никогда бы не поверил, что говорливая безобидная река
может натворить такое.
   Но я-то еще мальчишкой видел в краеведческом музее желтые фотокарточки
начала века, где Город был за несколько минут сметен с лица земного такой
же разбушевавшейся речушкой. Не пострадал лишь деревянный многоглавый
собор, возведенный без единого гвоздя гениальным строителем Зенковым. В
этом-то разноцветном узорчатом храме, похожем на Василия Блаженного, и
размещался музей, когда я был мальчишкой.
 
   Всю неделю после приезда раздумывал я над Леркиной красной тетрадью.
Что-то тревожило меня в этих кое-где тщательно зачеркнутых строчках,
наспех набросанных ее пляшущим почерком. До конца я так и не смог
определить свое отношение к ее сумбурной исповеди. Я слишком хорошо знал
Лерку, чтобы задаваться вопросом: верить или не верить. Даже если она
предложила игру, то одну из тех игр, что реальнее самой жизни. Беспокоило
что-то другое...
 
   "Допустим, путешественники по Пространству или по Времени сбились с
пути, - размышлял я. - Оказаться они могут где угодно, об этом размышлял
еще русский философ Федоров, учитель Циолковского. Действительно, при
пространственно-временном переходе всегда есть риск очутиться хоть в жерле
извергающегося вулкана. Они оказались в скале. Допустим, земля и воздух
для них в равной степени чужеродны, причем не существует даже границ
перехода от твердого к газообразному, поскольку их собственная среда
обитания совершенно другая. Отсюда скафандры. Далее. При всей
парадоксальности Леркиной мысли, что сад в кристалловидном корабле-вихре
представляет собою единый живой организм-двигатель, я готов был
согласиться и с этим, хотя смутно себе представлял механику подобного
движения. Но как бы они ни двигались, в какой бы среде ни обитали, почему
эти, несомненно, высокоорганизованные создания не пожелали объясниться?"
 
   Да, вот это-то меня и тревожило: почему они не захотели вступить в
контакт? Неужели мы такие уж примитивные твари...
 
   "А лунные ратники, - вспомнил я. - Разве их не считают примитивными?
Туземцы, дикари, погрязшие в суевериях, - это слова самого мэра, выходца
из их же племени. А ведь не кто другой, как мэр рассказывал, что в ветхом
дворце вождя на большой каменной стене выдолблен календарь, где помещены
все солнечные и лунные затмения за несколько прошедших тысячелетий и еще
на тысячу лет вперед. Что по этому календарю высчитывается ход всех планет
солнечной системы, включая, например, Нептун, открытый человечеством лишь
в прошлом веке. Что жрец накануне прилета Лунной Девы катает по
деревянному блюду медный шар с изображением лунных морей, в том числе и
тех, что на обратной стороне Луны. Что их кладбище охраняют с незапамятных
времен каменные идолы с глазами и пупками из магнитного железа - возможно,
тайна магнита была здесь проведана задолго до китайцев. Кому интересны их
предания о многотрудных перелетах среди звезд в крылатых сосудах,
начиненных ртутью и неведомым "жидким магнитом"? Кто заинтересуется тем,
что они вообще не болеют раком? Кто вступит, наконец, с ними в контакт? С
ними, с нашими земными братьями, не унесенными галактическими вихрями в
забвенье вечных звездных снегов? Почему они нам неинтересны?"
   В ущелье заползали сумерки.
 
   - Поднажмем, восседающие в колесницах, - сказала Лерка. - Ты, Тимчик,
смотрю, совсем из сил выбился, это тебе не статейки ловко стряпать. Но
ничего, вон за тем поворотом надо перебраться через реку, взять еще один
подъемчик - и мы у цели. Утром оттуда любоваться ущельем - ничего
сладостней не придумаешь.
 
   - Все в мире сладости уже слизнули до нас другие, - буркнул Тимчик.
 
   Подъем мы одолели около девяти. Было уже. темно.
   Мы наломали сухого хвороста, развели костер. Пока Лерка готовила ужин,
мы с Тимчиком поставили их палатку под огромной елью, а свою я разбил
метрах в тридцати, в кустах орешника.
 
   Перед тем как вернуться к костру, я все же натянул свитер: вдоль ущелья
поддувал довольно прохладный ветер. Звезды висели низко. Невидимая,
перекатывала внизу камни река.
 
   - А что, братья по разуму, спрыснем коньячком завершенье паломничества
ко святым местам, - задребезжал привычно Андрогин и уже отворачивал,
отворачивал крышку. -До дыры инопланетной отсюда небось рукой подать, а,
женушка? Ежели рука длиною метров триста с хвостиком, да?
 
   - Напрямую здесь втрое меньше. Мы по правую сторону ущелья, а карниз
был на левой. Солнце взойдет - я тебя разбужу, засоня, и сам все увидишь,
- отвечала Лерка. Я позавидовал ее спокойствию.
 
   - Покуда солнце взойдет, роса очп выест. Слыхала такое,
богиня-филологиня? Я тоже поднатаскан в пословицах, обожаю плоды народной
мудрости. И поступлю мудро, отметив себе двойную дозу пятизвездочного. Нет
возражений? Принято единогласно. Устал я сегодня зверски. Отвык
передвигаться на своих двоих. То ли дело автомобильчик!
 
   Он опрокинул почти полный стакан, начал торопливо жевать мясо, но и
жуя, не переставал балабонить. Слова вылетали из-под ег о чудовищных усов,
как пена изпод водометного катера.
 
   - В другой раз, глубокочтимый месье Таланов, пожалуйста, к нам на
"Серебристом песце". Будем по горам ездить и охотиться на круторогих
баранов. По горам, по долам ходит шуба да кафтан. Муж с женой бранятся, да
под одну шубу спать ложатся. Завтра высеку эту мудрость на скале.
Латинскими буквами.
 
   Примерно через полчаса, после третьего тоста (он пил здоровье
прекрасных дам), Тимчик был готов. Хотя и не верилось, что настолько,
чтобы ползти к палатке, приговаривая: "Кто утром на четырех, днем на двух,
вечером на трех..."
 
   Прежде чем влезть в палатку, он повернул к нам голову и проговорил
достаточно внятно:
 
   - Я усну, а вы тут немного поразвлекайтесь... гм...
   разговорами. Словопрениями, так сказать. Но глядите, не угодите в
пропасть, не то придется обоих спасать, однокласснички.
 
   Уже через минуту тишина огласилась блаженным Тимчиковым храпением.
 
   Мы молчали долго. В костре сгорали и рушились фантастические строения.
Я подбросил охапку ветвей.
 
   - Не обращай, пожалуйста, на него внимания.
   И не злись на него, - сказала наконец Лерка. - Он любит поговорить,
быть в центре любых событий.
 
   - Он много чего любит, - сказал я.
 
   - Прежде всего он любит меня. Без памяти. Как никто никогда меня не
любил. Никто и никогда, - сказала твердо она.
 
   - Никто и никогда, - согласился я. - Кроме того, он человек слова. Он
сдержит обещание, чего бы это ему ни стоило. Благоговею перед теми, кто не
нарушает обещаний.
 
   - А я жалею тех, кто, заполучив обещание, ни с того ни с сего бросает
свой дом, институт, друзей детства и, ослепленный ревностью, исчезает на
целых два года. Так что ни слуху ни духу. А потом вдруг возвращается к
своему любимому деревцу в надежде, что не сломана ни единая веточка, -
сказала она и закрыла глаза.
 
   - Таких мерзавцев нечего жалеть, - сказал я. - Завидя такого субъекта,
даже если он не один, а в окружении друзей, надо влепить ему пощечину,
вцепиться в волосы, обозвать позаковыристей и сразу же умчаться на
попутном грузовике. Кое-какие словечки полезно кричать уже из кабины
грузовика. Чтоб слышала вся округа.
 
   - Ладно, Таланов, не будем ворошить веток. Голова немного кружится.
Давай выпьем еще вот постолечку.- Она показала ноготь мизинца. - Ты
знаешь, я пью дватри раза в году.
 
   - Я тоже этой привычке не изменил, - сказал я с ударением на последние
два слова. Мы тихо содвинули стаканы. Лерка сказала:
 
   - Во всем есть сокровенный смысл, даже в горестях.
   Вот шла я сегодня и думала. Я думала: в сказке для двоих с хорошим
концом ты не увидел бы лунных ратников, а я - волшебный летучий сад. Жаль,
что ты выбросил склянку с отваром... того цветка, о котором ты
рассказывал...
 
   - Гравейроса.
 
   - С отваром гравейроса. Дело не в вещественных доказательствах, здесь
Тимчика подводит его рациональность, да, он голый рационалист, это его
недостаток.
 
   Я хотела бы глотнуть твоего снадобья, чтобы во сне увидеть Лунную Деву.
 
   Я сходил в свою палатку, принес ей сосудик из обожженной глины и
положил на протянутые ладони.
 
   - Дарю навеки, Лунная Дева, - сказал я. - Хотя ты и без гравейроса
прошла над пропастью.
 
   Она поднесла ладони к костру, долго разглядывала подарок. Вытянула
пробку, лизнула ее, зажмурилась, замотала головой.
 
   И опять мы надолго замолкли.
 
   - Пропасть... пропасть... - в задумчивости повторила Лерка. - Помнишь
то место, где они кажутся мне посланцами непредставимо красивого мира, но
мысль о соприкосновении таинственно страшна и непостижима? Той ночью у
меня в сознании выплыла не помню где читанная фраза: "Между нами и вами
утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не
могут, также и оттуда к нам не переходят..."
   Что ты думаешь о красной тетрадке? Допускаешь, что я все придумала, от
начала до конца? По неумелости не связав концы с концами?
 
   Я объяснил, как мог, все, что думал на сей счет. Кажется, ей пришлась
по душе мысль, что для них не существует наших пространственных условий.
 
   - Лучше бы, Таланов, оказаться на карнизе тебе.
   А мне у лунных ратников, - неожиданно заключила Лерка.
 
   Она снова извлекла пробку из сосудика и понюхала.
   В свете костерка ее русые волосы отливали медью. Она пристально
посмотрела на меня.
 
   - Пахнет вечными снегами. Как тогда, на леднике Туюксу...
 
   В восьмом классе, впервые поднявшись на Туюксу, мы, помнится, долго
разглядывали в подземной лаборатории ледовый керн - тонкий столб льда
длиною метров в сорок. Как на срезе дерева, на нем пестрели годичные знаки
- нет, не десятки, не сотни, а тысячи полосок.
 
   Кое-где стояли маленькие деревянные таблички с приклеенными бумажками,
и на бумажках тушью от руки:
 
   ДОГОВОР ОЛЕГА С ГРЕКАМИ... РАЗГРОМ ХАЗАРСКОГО КАГАНАТА... БИТВА НА ПОЛЕ
 КУЛИКОВОМ... СМУТНОЕ ВРЕМЯ... ПЕРЕХОД СУВОРОВА ЧЕРЕЗ АЛЬПЫ... БОРОДИНО...
 СМЕРТЬ ПУШКИНА.... ОБОРОНА СЕВАСТОПОЛЯ... ПУТЕШЕСТВИЯ ПРЖЕВАЛЬСКОГО...
 ЦУСИМСКОЕ СРАЖЕНИЕ... ПОДВИГ ГЕОРГИЯ СЕДОВА... ПОДВИГ ЧКАЛОВА... ПОДВИГ
 ГАГАРИНА...
 
   Таблички поставил одноногий старик гляциолог, похожий на волхва.
Последние тридцать лет он безвылазно жил среди вечных снегов, рисовал
акварели - фиолетовое небо, звезды, льды, слепящие взрывы лавин - и даже
умудрялся кататься на лыжах.
 
   У самого края керна мы с Леркой отыскали свой год рождения. До этого
нам и в голову не приходило, что время что-то оставляет про запас: тают
льды, уплывают вешние воды, ветер сдувает лепестки цветущих лип, умирают в
земле опавшие листья. Все исчезает, чтобы явиться вновь, бесконечно
повторяясь. Оказывается, не все. Я из-за дерева бросаю в тебя снежок, а он
пересекает линию света и тьмы и становится частью этого керна вместе с
омертвевшими каплями из недопитого бокала Моцарта. А в твоем альбоме
остается листок пирамидального тополя, под которым мы впервые
поцеловались. Меняю все блага мира на полузабытую июльскую радугу, под
которой ты бежала ко мне с букетом ромашек...
 
   - Я тоже для тебя кое-что припасла, - сказала Лерка. - Сейчас достану
из рюкзака.
 
   Это был черный, скрученный, утолщающийся к торцам предмет размером с
гантель. Удивляла его легкость, почти невесомость.
 
   - Правда, он напоминает смерч? - спросила Лерка. - Я нашла его в
рюкзаке наутро после... после того селя. Я назвала его смерченышем. Я
сразу стала думать, что смерченыш - подарок от них, от скафандриков.
Сувенир, что ли. Я никому его не показывала, хватит с меня издевательств
Тимчика. Считай смерченыша ответным даром, восседающий в колеснице.
 
   - Значит, всю зиму ответный дар так и пролежал в рюкзаке? - удивился я.
- Ты все же выучилась долготерпению. Похвально. Представляю, чего это тебе
стоило.
 
   Она усмехнулась:
 
   - Не издевайся, Таланов. Я его, конечно же, десятки раз вертела, как
мартышка очки. И молотком по нему стучала, и щипцами пробовала, даже
подержала немного над газовой горелкой. Ничем его не возьмешь.
   Ни единой отметины. В воде не тонет, в огне не горит.
 
   Я притворно вздохнул.
 
   - Догадываюсь, чего ты от него добивалась молотком да клещами...
 
   - Как чего? Должен же быть в этой тайне некий смысл, некая польза,
потому что тайна... - Тут она запнулась.
 
   - Польза - а зачем? - спросил я. - Какая польза, например, жителям
Хиросимы от раскрытия тайны атома? Там даже тени расплавились. А тысячи
ослепленных зверей и птиц, несущихся прочь от термоядерного смерча в
пустыне Сахаре. Об этом мне рассказывал очевидец, причем во всех
подробностях.
 
   - Замолчи, Таланов, сейчас же замолчи, - зашептала Лерка.
 
   Но я сорвался.
 
   - Вот так и у тайны любви хотят вырвать пользу.
   Вырвать, выдрать с мясом! Клещами и молотком! Над газовой горелкой! У
любви, что правит солнце и светила, как сказано в "Божественной комедии"...
 
   Она упала головою мне на колени и беззвучно зарыдала.
 
   - Таланов, что ты сотворил, Таланов, - выдыхала она. - Ты променял меня
на коллекцию мертвых "Серебристых песцов". Ты несешься на них по всем
дорогам мира,ты так бессмысленно несешься!Апо обочинам ползают голодные
дети! А под колесами хрустят кости живых лисиц, неоперившихся птенцов,
панцири черепах!
   Для тебя днем и ночью заливают асфальтом милую Землю, скоро деревья
останутся только в стенах разрушенных храмов да на неприступных кручах. Вы
сметаете на пути все живое, железные роботы, восседающие в колесницах! А
везде запустелые деревни! А в реках исчезает рыба! А уродов рождается все
больше! Но вы слишком быстро летите, вам ничего не видно! Ничего!
   Ничего!
 
   - Ничего, ничего, успокойся, - погладил я ее по плечу.
 
   - Ничего ты не понимаешь. Даже наш город, наш лучший в мире город
утопает в ядовитом тумане, с гор видно только телебашню, а раньше мы с
тобою любовались из нашего сада желтыми берегами реки, это за семьдесят
километров от города! Где тюльпаны? Отступили, уползли высоко к снегам!
Где наш сад? Когда он цвел, его было видно с других планет! Знаешь ли, где
он, наш сад? Наш сад вырубили! А помнишь, что мы делали в нашем саду,
когда ты, гордость школы, знавший наизусть всего "Евгения Онегина", еще не
предал ни меня, ни-себя?! Таланов, что же ты делаешь, Таланов?
 
   - Ничего, ничего, - только и повторял я.
 
   ...В те времена, когда бушующее весеннее пламя нашего сада было видно с
других планет, мы всем классом иногда готовились в его густой траве к
выпускным экзаменам. Школа была рядом, в четверти часа ходьбы.
   В конце апреля трава вытягивалась уже по пояс. Около полудня тени
яблонь прятались к стволам, пчелы зависали в жарком воздухе, как в патоке,
и когда ребята начинали раздеваться до трусов, девчонки дружно краснели:
все были тайно друг в друга влюблены. В своих светлых простеньких
платьицах они казались нам верхом совершенства.
 
   Обычно мы засиживались в саду до заката. Расходились поодиночке, но все
знали, что, если исчезла Надя Шахворостова, значит, вот-вот заторопится
домой Вовка Иванов. И впрямь: он вдруг вспоминал, что обещал отцу
натаскать в бочку воды для полива.
 
   Однажды получилось так, что мы с Леркой уходили последними. Солнце
погружалось в красные просторы заречных песков. Из станицы - так
по-старинному назывался наш пригород, где в добротных хатах с расписными
воротами жили потомки семиреченских казаков, - сюда, в предгорья,
подымался запах кизячного дыма: хозяйки готовили ужин. Я начал собирать
наши тетради, когда услышал откуда-то сверху Леркин голос:
 
   - Глянь, какие горы. Они как будто ползут вслед за солнцем.
 
   Она забралась на верхушку цветущей ветвистой яблони. Я подошел к стволу
и снизу, из травы, впервые увидел ее в с ю. Я увидел розовые ступни с
тонкими длинными пальцами, как на картинах художников Возрождения. И
ободочки мозолей па пятках, просвечивающие светлой янтарной желтизной. И
острые, начинающиеся округляться колени. И эту неправдоподобную узкую,
ослепительно белую полоску трусов там.
   И мерно вздымающуюся и опускающуюся чашу живота.
 
   - Слезай вниз, ты разобьешься, - прерывающимся голосом почему-то
выкрикнул я.
 
   Она зажала платьице меж колен и молчала. Тогда с бешено колотящимся
сердцем я, сбивая"дучки, полез вверх.
 
   Левой рукой она держалась за тонкий ствол, а правую протянула к горам,
так что локоть был там, где только что скрылось солнце, пальцы же касались
пика Абая в сияющих вечных снегах.
 
   - Эти каменные великаны в своих снежных плащах всегда будут смотреть на
звезды, - говорила она. - Даже если земляне улетят к другим мирам, все
равно горы останутся... Но знаешь, чем они расплачиваются за бессмертие?
 
   - Лерка, - в отчаянии сказал я и снял травинку с ее русых, чуть
вьющихся возле висков волос.
 
   - Они расплачиваются неподвижностью, и нет ничего печальней
неподвижности, - вздохнула она. - Ой, у тебя кровь у ключицы. Давай полечу.
 
   Я видел, как влажно блеснули ее зубы, как кончиком розового языка она
послюнила палец, чье прикосновение меня обожгло. Ветка у нее под ногою
хрустнула, подломилась, я невольно обнял ее свободной рукой за спину и
вдруг почувствовал ее всю. Волна дрожи поднялась у нее от живота к
прижатым ко мне грудям. Я целовал ее плечи, родинку ниже уха, завитки
волос, трепещущие крылья носа.
 
   Наша яблоня тихо приподнялась над звенящим садом и, как только что
сотворенная планета, содрогаясь, поплыла средь бессмертных небес.
 
   И лунная река затопляла уменьшающуюся Землю, брызжа и прорезая воздух.
 
   И вскипали порывы ветра клубящихся дуновений вселенских.
 
   И от непостижимого блеска открыть я не мог глаза.
 
   - Таланов,, что ты делаешь, Таланов? - только и спрашивала она.
 
   - Ничего, ничего, - повторял я.
   ...Догорел костер.
 
   В полночный час в глухих горах Тянь-Шаня лежал я в тридцати шагах от
той, что меня обнимала в яблоневом саду. Ее муж храпел, но это ее уже не
так раздражало, как в первые годы после свадьбы. А сама она свернулась
калачиком рядом с храпящим благополучным мужем и думала о другом человеке.
 
   О человеке предавшем. И ее. И яблоневый сад.
 
   И обмелевшую дивную реку. И свой дом запустелый в станице, где уже не
мычат коровы, и не горланят петухи, и у ларька под обрывом не вспоминают
войну инвалиды:
 
   люди добрые ларечек снесли, механизмы обрыв заровняли, обрели инвалиды
долгожданный покой.
 
   Даже мать свою предал тот, кого она обнимала. Даже мать, о которой он
думал, что она будет жить вечно.
   Но ошибся, хотя ошибается редко, и в июльском черном пекле, на
кладбище, далеко за городом, когда мать уже опускали на полотенцах туда,
он выл как зверек, вымаливая чудо перед хмурыми вечными снегами. И не
вымолил, и опять предал - теперь уже память о матери, предал за сребреники
в австралийской гонке, за пластмассовые крылья славы, за
коллекционирование диковинных стран, за бешеную жизнь, где терялось
представление о времени, так что предавший все и вся даже к могиле матери
припадал не каждый год.
 
   И ведь ни разу, ни единого разу не посетила его спасительная мысль: а
куда ты спешишь? бежишь - от чего? от родимых пенат и могил? от пресветлых
лесов над излуками северных рек? от древних святых городов? А что, если
реки мелеют, и зверье исчезает, и редеют леса, и нс слышно в деревнях
девичьего смеху - только из-за одного тебя? Ты, один только ты в ответе за
все. Земля и небо без тебя мертвы. Останься ты здесь, возле той, что тебя
обнимала в яблоневом саду - и не висел бы над городом серый туман, и
тюльпаны цвели бы у крайних домов станицы, и фазаны, как прежде, садились
бы на крышу школы, и бушующее весеннее пламя нашего сада было б видно с
других планет. Так не дай захиреть, Человече, ни племени Лунных, ни
племени Ратников Земных!
 
   В полночный час в глухих горах Тянь-Шаня стали смутно высвечиваться
окаемки вершин, подпирающих небо. То свершалось шествие луны. За
шестьдесят восьмым камнем от слияния ручья с Тас-Аксу, вверх по ущелью,
проснулась в норе рысь. И сразу почуяла запах зайца, притаившегося меж
корней серебристой ели.
   И заяц почувствовал на себе рысий взгляд, просветивший, как луч, скалу
и корни серебристой ели, вскочил и кинулся вверх по склону, поближе к
людям, которые спали в двух палатках, вернее, спал лишь один и страшно
рычал, отпугивая рысь.
 
   Старая серебристая ель очнулась от темного забытья. От корней вверх по
ветвям торжественно двинулась влага, притягиваемая луной. Ель вспомнила,
как пятьсот семьдесят семь лун тому назад под нею поллуны прожил в палатке
седобородый человек. Днем он спал, а ночами просвечивал ее лучами, приятно
щекотавшими ствол и ветки, и с той поры всякий раз, когда над горами
показывается Брат Луны, такой же круглый, но маленький и красноватый, от
Брата исходят те же приятные лучи. Их посылают из холодных крон неба
живущие в горах на Брате Луны серебристые ели.
 
   А в старом двухэтажном доме работы гениального строителя Зенкова, в
четырехстах восемнадцати метрах от многоглавого, похожего на Василия
Блаженного собора работы гениального строителя Зенкова, встающая за горами
луна разбудила правнучку Андрея Павловича Зенкова, которая была еще и
внучатой племянницей знаменитого академика, всю жизнь проведшего за
сравниванием спектрограмм серебристых елей и лучей от других планет.
Правнучка гения сама уже была прабабушкой, но умирать не собиралась, пока
не допишет "Историю семиреченского казачества в песнях, легендах и
поверьях", которую она собирала по крупицам без малого восемьдесят лет.
Она ужасно гордилась своей "Историей", а еще больше тем, что один из ее
учеников, знавший в школе всего "Евгения Онегина" наизусть, вышел в люди,
стал знаменитым на весь свет, но и став знаменитостью, не забывает свою
учительницу истории и уже наприсылал ей открыток, сувениров и книг из сто
одной страны. Этот ее любимый ученик был единственным, кому бы она, не
раздумывая, передала из рук в руки все восемь томов "Истории
семиреченского казачества в песнях, легендах и поверьях" и тридцать три
тысячи сорок одну карточку с выписками, чтобы затем спокойно отдать богу
душу, но ученик не появлялся у нее уже много лет. Глядя из старинного
полукруглого окна на подступающую с той стороны к пику Абая вотвот
обещающую засиять во всей красе над городом луну, племянница академика,
сама не зная почему, прониклась уверенностью, что в следующий четверг ее
знаменитый на весь свет ученик непременно явится к ней с любимым ореховым
тортом и двумя морскими свинками в клетке из дерева секвойи. И она решила
сегодня же вечером подкрасить волосы к его приходу, чтобы не столь была
заметна седина над высоким породистым лбом.
 
   А знаменитый ученик внучки, племянницы и прабабушки лежал в палатке,
смотрел на высвечивающиеся окаемки вершин, подпирающих небо, и мысли одна
другой прихотливей проносились и гасли перед ним, как проносятся и гаснут
августовские летучие звезды. Хотя то, что ему пришло на ум о рыси, зайце,
серебристой ели, о Зое Ивановне, не было мыслями как таковыми.
   То были догадки, граничащие с уверенностью, причем облаченные в
рельефные картины. В старину это называлось видениями, а в наши времена -
явлениями чрезвычайными.
 
   "Чрезвычайные явления вовсе не чудо, - спокойно подумал, вернее, увидел
я. - Ибо чудо - вся Вселенная. Смысл ее безграничности в том, что нет
границы возможного и невозможного, граница, чисто условно, проведена нашим
слабым разумом, и мы с незапамятных времен ее отодвигаем, планомерно
повышая уровень возможного. Но уже теперь, хотя и немногим, ясно, что
конечное и условное не может противостоять безусловному и бесконечному".
 
   Край луны показался над зазубринами пика.
   И опять я подумал, у в и д е л, что они, антрацитовые пришельцы из
кристалловидного вихря, - никакие даже не пришельцы. Заурядные звездные
странники, состязатели, светогонщики. Зря обижалась Лерка, что они, мол,
Контактом пренебрегли. Он им не нужен вовсе. Им не нужны наши знания, наша
история, наши боли, муки и радости, наш многотрудный опыт созидания добра.
Они другим заняты - выигрывают вселенские гонки, дерутся за желтые или
какие там скафандры лидеров. Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!..
 
   В полдневный жар у разлившейся горной реки сидит на валуне старый
согбенный креол. Завидя нас, он показывает рукой на противоположный берег:
надо, мол, переправиться. "Давай перебросим старичка, - говорю я
Голосееву. - Все равно нам придется ползти по дну не быстрее краба". Взяли
старикана. Задраились. Тянем-потянем поперек русла, камни бьют в бок
"Перуна", желтая вода за стеклами. Старик рыдает, совершая какие-то
замысловатые жесты, потом начинает гортанно причитать. Не понимаем ни
слова, но догадываемся: заклинает духов. Выбираемся на берег. Дверцу
настежь. Молись на белых богов, погрязший в суевериях человечек.
Благодаришь? Не за что, чао, ауфвидерзеен, гуд бай, покедова! Что ты там
суешь? Книжицу из листов папируса? На память? Спасибо, удружил! -
"Таланов, время, время поджимает, плакали наши льготные полторы минуты!" -
морщится Голосеев. Ладно, за книжицу спасибо. Получай-ка модель нашего
суперзнаменитого "Перуна". Нет, не электро, те для птиц поважней. Обычную,
в любом магазине игрушек легко раздобыть, там, внизу, во тьме. Чего ж ты
бухаешься в ноги, дедушка, держи еще одну, пусть правнуки играют. Витя,
газуй! Мы еще им покажем, "Пеперудам" и "Везувиям"! Давай. Шай-бу! Шай-бу!
 
   Не сорвись на вираже! Держись! Эх, пронесло! Ура!
   На этапе мы вторые! Значит, шансы еще есть! Да брось ты меня
стискивать! Чего мусолишь щетиной? Лучше поищи книжицу старикову. Как так
не можешь отыскать? Завалялась? Где-то выпала? Постой, постой, я вчера
листал на ходу. Там спирали, закорючки, какието штуковины вроде фаз луны и
что-то еще такое несусветное... Чего-чего? Может, секрет гравитации? У
кого, у этих? Которые в штанах из шкуры ламы? Извини, брат, нас на пушку
не возьмешь!
 
   - А как они все-таки затащили на гору тот обтесанный камень, помнишь?
Ты сам прикидывал с логарифмической линейкой - в нем полторы тысячи тонн...
 
   Несколько дней дуемся друг над руга. Болваны. Недоноски. Ладно, не то
еще встретим. И впредь будем умней. Ура! Гонка наша! Молодцы! Мо-лод-цы!
Теперь отдохнем. Ну, славно по горам прокатились!
 
   Прокатились славно - мимо секрета гравитации...
   Так и скафандрики: наладили двигатель - и прогромыхали в молнии
мечущие, опаляющие взор миры.
 
   И раскрылась во всем блеске и величии луна. В полночный час в глухих
горах Тянь-Шаня я очнулся, ворочаясь с боку на бок, потому что в сердце
мне уперся твердый край смерченыша. В тонком лунном луче, случайно
прорвавшемся сквозь щель палатки, смерченыш серебристо засветился. Я взял
его двумя пальцами и поразился: и без того странно легкий, он как бы
вообще потерял вес. Я расстегнул палатку, вылез в лунный поток.
 
   В лунном потоке вокруг смерченыша восстало сияние, усеянное отрогами
туманностей, медленно вращающимися спиралями, двойными, тройными звездами,
роящимися планетами. Я оказался как бы под куполом чужих небес, сжатых до
размеров кроны яблони. Надо мною в подернутой дымкою сфере светились жгуты
таких же смерченышей. Они прокладывали пути к неведомой цели.
 
   Осененный догадкой, я прикрыл смерченыша ладонью. Чужесветный купол
погас. Я взял смерченыша двумя пальцами, как берут кораблик перед тем, как
пустить в ручей, протянул руку и разжал пальцы.
 
   Он завис в воздухе.
 
   Он не двигался.
 
   Какие-то неуловимые изменения стали совершаться в залитых луной
окрестностях. Сначала земля под ближними кустами, затем холмы над ущельем,
затем и дальние вершины гор начали проясняться, осветляться, делаться все
прозрачней, ослепляя хрустальной прозрачностью и чистотой. Я невольно
зажмурил глаза, а когда вновь открыл - белозорньш стал весь шар земной.
   Сквозь него просвечивали звезды другой стороны планеты, стерегущие
покой брата Полярной звезды - Южного Креста. Здесь, на ночной стороне,
фосфоресцирующими медузами шевелились города. Между ними, как ртутные
капли, катились огни самолетов, поездов, пароходов в извивах рек. Вулканы
подпирал белокипеиный пламень магмы.
 
   Освещенная Солнцем чаша Земли исходила водным голубоватым светом. Как
тогда, в детских полузабытых видениях, вновь завис я жаворонком над полем
цветущего клевера и отчетливо, до мельчайших подробностей, различал с
высоты:
 
   И китов в океанах,
   И змей средь барханов в пустынях,
   И стрелу, рассекавшую свет и тьму вдоль хребта Карабайо,
   Древнечтимые города, что дремали в сумраке волнородительных вод,
   И мосты через пропасти,
   И хлеба на полях отступающих в вечность ужасных сражений,
   Лепестки космодромов,
   Изгибы изящных, как арфа, плотин,
   И в степях суховейных - распускающиеся тюльпаны,
   И влюбленных в садах,
   И детей, что вели разговор с облаками, китами, космодромами,
   Суховеями, лебедями, драконами, василисками и васильками,
   Все увидел я, имя чему - Человек.
 
   И восславил я, жаворонок звенящий,
   Полноту, полногласье, нескончаемость бытия.
 
   Но повсюду, везде, повсеместно -
   В океанских пучинах, в ущельях, в пустынях, в снегах,
   Глубоко под секвойями, елями, лаврами, пальмами, мхами,
   За стальными скорлупками лодок подводных,
   Под коркой полярного льда, -
   Затаясь, поджидали урочного часа
   Ядовитые сгустки
   Неправдоподобного
   Мертвенно-синего цвета.
 
   Свет такой исторгают лишь ядра звезд.
 
   И погасло видение: овальное облако набежало на кромку луны, подмяло,
поглотило ночное светило, лишило его холодных чар.
 
   Тут смерченыш утратил сияние, почернел, опустился плавно в траву. Я
отнес его в палатку, положил на дно рюкзака. "Мы еще полетаем с тобой по
лунным волнам, вихреносный кораблик, дар - возможно, случайный -
созерцателей звездных садов", - подумал я и едва подумал - захотелось сию
же минуту, сейчас посмотреть на скалу, где они задержались тогда на
мгновение: то ли сбились с пути, то ли вправду, как думает Лерка, у вихря
забарахлил вечно живой пестроцветный мотор.
 
   Откочевало облако. С веретена луны снова сыпалась, сыпалась пряжа на
вечные снега. Через полсотни шагов стихли наконец победные трубы Тимчикова
храпа.
 
   И впрямь: по ту сторону ущелья чернело в скале большое отверстие.
 
   Тут над ущельем - от одного склона к другому - еле заметно затрепетал
розоватый жгут сияния, как если бы включили непомерной длины
люминесцентную лампу. Сразу вспомнился Леркин рассказ о путеводном
дрожащем мареве, что упиралось, как в клемму, в обнаженную скалу. Мыслимо
ли так уплотнить пространство, чтобы... Хотя кто знает. Ведь еще в начале
века на Всемирной выставке в Париже публика изумлялась большому
пустотелому шару, висящему в воздухе. Его поддерживал мощный магнит...
 
   Ночная птица показалась над краем пропасти и медленно заскользила вдоль
дрожащего жгута. Внутри дрожащего жгута, чье мерцание временами сходило на
нет.
 
   Я вгляделся - и остановился, пораженный.
 
   То была Лерка. Раскинув руки, она уходила от меня по еле видимому
мосту. Она смотрела в сторону Луны, и Луна играла ее развевающимися
волосами.
 
   ...Но не на Луну смотрела она, нет, не на Луну.
   Взгляд ее был прикован к Млечному Пути. Туда, где от угасающей Башни
Старой Вселенной - к расцветающей Башне Вселенной Новорожденной
приближалась ее, Леркина, тень - Звездная Дева. И были раскинуты руки ее
над всеми пространствами и временами.
 
   Над отрогами туманностей, медленно вращающимися спиралями, двойными,
тройными звездами, роящимися планетами.
 
   Над содрогающейся, в муках рождающейся и погибающей материей.
 
   Над шелестом крон живого плодоносящего сада вечности.
 
   Над несметными стаями звездных колесниц, лучшие из которых - будем
надеяться, что их большинство - странствуют
   Средь времен без конца и края,
   В бесконечность устремлены,
   Нивы звездные засевая
   Лепестками вечной весны...
   Худшие же захлестнуты азартом бесполезных гонок, завалены горою
бессмысленных призов.
   Земная Дева в глухих горах Тянь-Шаня.
   Над последним пристанищем Архимеда в Сиракузах, у Ахейских ворот.
   Над слияньем Непрядвы и Дона.
   Над собакой, забытой хозяином и бегущей к нему сквозь ночную тайгу.
   Над сребристою елью, тянущей ветви к далекой небесной сестре.
 
   Над сибирской деревней Ельцовкой, где я появился на свет, чтобы
дописать "Историю семиреченского казачества в песнях, легендах и поверьях".
   Над пирамидами, небоскребами, космодромами, термоядерными полигонами.
   Над дворцами торгашей-кровососов и халупами бедняков.
   Над селеньем в горах Карабайо, где пасется детеныш "Перуна"
   под присмотром дряхлеющего Владыки лунных ратников, у которого отняла
единственного внука Властительница Лунного Огня.
 
   И хотел я окликнуть Ту, Что Меня Целовала В Яблоневом саду.
   И боялся спугнуть удаляющееся виденье.
   И пошел ей тихо вослед.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0717 сек.